– О, мамочка, – прошептал он ей на ухо, – как же хорошо снова оказаться здесь. Я так скучал!
Она обняла его, прижимая к себе.
– И я тоже, я тоже скучала без тебя. – Она чувствовала, как его лихорадит, как все тело бьет крупная дрожь. Бедный Рири! Он болен, ему плохо, и вот он пришел к ней. Скоро его глупое и бессмысленное путешествие в мир отчаяния подойдет к концу, и тогда он снова вернется к ней – на этот раз навсегда. – Ты, наверное, очень устал. Сними шляпу, присядь на стул рядом со мной, как когда-то.
Дверь открылась, и в комнату впорхнула Аннет в своей обычной крахмальной пелеринке. Она поставила на стол поднос с чашкой и печеньем, схватила руку Анри, осыпала поцелуями и затем, одарив его напоследок радостной, беззубой улыбкой, удалилась.
– Ешь, Анри, – предложила мать.
Он с жадностью запихнул в рот целое печенье. Нет, все-таки матери удивительные существа! Как, интересно знать, она догадалась, что он хочет есть? И вообще, как здорово снова оказаться здесь!
– Вот, выпей, пока не остыл, – сказала она, наполняя его чашку горячим чаем.
И в тот же момент в его памяти воскресли воспоминания о Мириам. Именно это она сказала тем вечером, после фестиваля музыки Брамса…
Следующий час пролетел незаметно. Он выпил две чашки чая, съел все печенье и теперь чувствовал приятную сонливость, сидя перед горящим камином, рядом с матерью, поддерживая приятный разговор, в то время как она делала вид, что хочет непременно посоветоваться с ним о том, что делать с Аннет.
– Она уже совсем старенькая и к тому же туга на ухо. К тому же постоянно отчитывает кухарку и горничную на каком-то диалекте, которого те не понимают, и разговаривает с Жозефом, которому уж самому шестьдесят восемь, как если бы тот был зеленым юнцом, только что поступившим на службу…
И затем все нахлынуло с новой силой.
Сначала Анри почувствовал, как напрягаются все мышцы его тела. В горле мгновенно пересохло, и эта нестерпимая жажда больно резанула по обнаженным нервам. Вся комната мгновенно заполнилась кружащимися в воздухе бутылками. Голос же матери то становился очень тихим, а то вдруг начинал звучать оглушительно. «Я должен держаться… я должен держаться», – в панике уговаривал он себя. И как в далекие дни детства, закрыл глаза и инстинктивно схватил мать за руку. Губы задвигались сами собой, звуки с трудом складывались в слова.
– Мама, мне нужно выпить.
Она уловила страдальческие интонации в его голосе и, ни слова не говоря, поднялась с кресла, поспешила из комнаты, мгновенно вернувшись с бутылкой коньяка в руках.
– Вот, Анри, выпей, – сказала она, наливая коньяк в его чайную чашку.
Он ухватил чашку обеими руками и принялся пить с такой жадностью, что немного коньяка пролилось на его сюртук. Ему тут же стало лучше.
– Прости меня, мама. – Достав из кармана носовой платок, Анри смахнул коньяк с лацкана сюртука, вытер губы. Затем поднял голову и заглянул ей в глаза. – Теперь ты все знаешь.
– Я знаю уже давно.
– Но единственное, чего ты еще не знаешь, – перебил он ее, сгорая от стыда, – это как много я пью. Я всегда пытался обмануть тебя, чтобы ты не почувствовала, что от меня пахнет перегаром. И поначалу очень гордился собой. Мне казалось, что я могу пить, как настоящий мужчина. Выпивка притупляла боль в моих ногах, и мне было чем похвастаться. Это своего рода компенсация того, чего мне не дано было получить. По крайней мере, я так считал. Но только теперь выпивка больше не снимает боль в ногах, а сам я пьянею. Напиваюсь до бесчувствия. Вчера меня тошнило в бистро, и им пришлось отвезти меня домой. Зачастую я не знаю, где нахожусь или как туда попал. Я больше не работаю. Забываю о назначенных встречах. Я растерял всех своих друзей. А сегодня, перед тем как прийти сюда, поссорился с Морисом… Мамочка, пожалуйста, помоги мне! Забери меня отсюда. Давай уедем – хоть куда-нибудь, где есть врачи. Я читал, что алкоголизм можно вылечить. Я хочу вылечиться. Я готов на все, на все ради этого. Поедем в Бареже. Нет, лучше в Эвиан! Поедем в Эвиан! Помнишь, мы были там однажды. Будем кататься на лодке по озеру…
Она горестно глядела на него. Это было так трогательно. И все же как человек может быть так чувствителен и в то же время так слеп? Он так никогда и не повзрослеет. Будет вечно находиться в плену иллюзий о своих ногах, о себе самом, о жизни вообще.
– Эвиан – это замечательно. Когда ты хотел поехать? – спросила она, стараясь поддержать Анри в этом порыве. Возможно, он прав. Может быть, доктора действительно смогут ему помочь. – А что, если выехать завтра? Тебе хватит времени на сборы?
– Ну конечно же хватит! – То, с какой решимостью он это заявил, вызвало у нее улыбку. – На сборы мне хватит и двух часов! Нужно будет только попрощаться с Морисом и мадам Лубэ. А ты не знаешь, когда отходит поезд – утром или вечером?
– По-моему, у меня в комнате где-то было расписание. Нет, не вставай. Ты все равно не знаешь, где искать. Я и сама уже не помню, где оно. Подожди, я сейчас вернусь.