Ну что ж, если ему не хотелось идти в «Нувель», то как насчет того, чтобы отправиться к «Дурану» и хорошо пообедать? Ведь он уже давно ничего не ел. Но есть совершенно не хотелось. К тому же у него болел желудок. Ну так что же, куда тогда?
– Кучер, пожалуйста, поехали обратно к Северному вокзалу, – виноватым тоном сказал Анри. – И если можно, помедленнее, не спеши.
В ответ возница лишь недоуменно пожал плечами, и фиакр отъехал от тротуара.
А может быть, наведаться в гости к Натансонам? Он не видел Миссию вот уже несколько месяцев. «Анри, как это мило с твоей стороны, – скажет она. – Где это ты пропадал все это время?» Но все будет уже не так, как в старые добрые времена. Тюрьма и сумасшедший дом – эти два заведения накладывают на человека свой отпечаток. Помимо собственной воли люди ожидают, что ты вдруг можешь начать пускать слюни, или кататься по полу, или распихивать по карманам столовое серебро… Уайльд прочувствовал это на собственной шкуре. Его настоящее наказание началось лишь после того, как его выпустили из тюрьмы. Как же жесток и злопамятен может быть этот христианский мир! Бедный Оскар, но смерть хотя бы избавила его от страданий. Ему не приходилось таскаться из одной забегаловки в другую и выклянчивать выпивку. Он выглядел очень благородно, почти по-королевски, в своем дешевом гробу, с четками на шее и медалью Святого Франциска на груди. Без кольца со скарабеем на руке, без зеленой гвоздики в петлице.
Нет, к Натансонам совсем не хотелось. Ну ладно, а куда тогда? Надо куда-то причалить. Нельзя же вечно разъезжать по городу в этом ящике. Как насчет «Мулен»? Нет. Тогда «Фоли»? «Эльдорадо»? «Риш»? «Максим»? Может быть, махнуть в цирк… Было бы неплохо. Акробаты, наездники в облегающих трико, дрессированные слоны. Нет, все это уже давно надоело. Он видел их слишком часто и сделал на эту тему бесчисленное количество зарисовок. Даже клоуны его больше не занимали.
А как насчет того, чтобы пойти в театр? Прекрасная ложа, хорошее представление. Сара выступала в «Ренессансе»… И просидеть целый вечер в компании призрака Мириам? Он же не услышит ни одного слова из пьесы. Ему будет повсюду мерещиться она, он будет пытаться взять ее за руку, заговорить с ней, устроит новый скандал… Будет вспоминать, как она выглядела в тот вечер, когда они ходили на «Федру». Вспомнит, как за обедом в «Вуазен» она сказала: «Как ты можешь защищать этих старых порочных королей?» В «Комеди Франсез», в концертных залах и даже в кинематографе – везде ему будет мерещиться Мириам. Ибо она была повсюду в Париже. Она была самим воплощением Парижа.
«Белый цветок»! Точно. «Белый цветок»! Уж там никто не станет присматривать за ним… Александр Потьерон, несчастные шлюхи… Ну нет, туда тоже совсем не тянет. Глаза бы не смотрели на эти дряблые задницы, обвислые груди, усталые губы. Они воскрешали в нем воспоминания о нежных губах Мириам, о ее стройных бедрах, о том, как она прижималась к подушке щекой и запрокидывала голову в момент наивысшего наслаждения.
И с этим тоже покончено.
Замечательно! В «Белый цветок» ему тоже не хочется. Равно как неохота пойти ни к Натансонам, ни в цирк, ни в театр. Ну а куда же тогда? Где он собирается провести этот вечер? И куда пойти завтра? И через неделю? Через месяц? Через год? Как жить? Как?
«Как?!» – мысленно возопил он.
Но тут его лицо внезапно исказилось от боли. Сигарета выскользнула из пальцев. Сдавленно вскрикнув, он повалился вперед, сгибаясь пополам на сиденье, словно ему прострелили живот. Несколько секунд он корчился и стонал сквозь стиснутые зубы, больно впиваясь ногтями в собственные ладони.
Постепенно приступ прошел, однако Анри остался неподвижно сидеть в той же позе, едва живой, глядя, как смешно качаются его не достающие до пола короткие ноги.
– Мама!
Губы сами собой выговорили это слово.
– Мамочка! – повторил он, как будто даже звук ее имени сам по себе приносил ему облегчение.
Анри взывал к ней из бездны порока и страха. Ибо жить ему оставалось недолго… Он знал это так же точно, как человек, заметивший первые язвы чумы на собственных ладонях. Этот приступ был уже далеко не первым. А за ним последуют и другие, более болезненные и частые. Его тело разрушалось под тяжестью многих лет пренебрежительного к нему отношения. Это было подобно руке, пальцы которой неотвратимо смыкаются вокруг шеи, эта непоколебимая уверенность в собственной скорой смерти, когда больше ты уже не сможешь ни видеть, ни дышать, сердце перестанет биться, и ты будешь просто лежать в земле, глубоко в земле, чтобы смрад твоего гниющего тела не оскорблял чувства живых.
И все-таки необычное это ощущение – вот так знать заранее, что скоро умрешь. Временами возникает такое чувство, будто ты уже умер, будто уже не принадлежишь к миру живых. Внезапно начинаешь видеть многие вещи в совершенно новом свете. То, что еще совсем недавно казалось важным, больше таковыми не представляются. Ты просто забываешь большинство людей, кого когда-либо знал, точно так же, как они уже начали забывать тебя.