Они завтракали в излюбленном бистро возле мастерской. За окнами начинала понемногу оживать улица Фонтен, наполняясь криками зеленщиков, толкавших перед собой нагруженные тележки, и оживленным переругиванием возниц. Домохозяйки в шлепанцах и с папильотками торговались с булочниками или оглядывали кочаны салата с видом Гамлета, обращавшегося к черепу. Старьевщики, которых легко было распознать по трем нахлобученным на голову шляпам, распевали старинные прибаутки. Склейщики фарфора звенели в крошечные колокольчики. Точильщики ножей склонялись над станками, от которых летели снопы искр. Лаяли бродячие собаки. Время от времени проходил стекольщик с деликатным грузом за спиной, с надеждой поглядывал по сторонам, ища взглядом разбитые окна и выкликая бессмертное «Стекло-о-о-о!».
Анри этот вид из окна казался шедевром, сошедшим с полотна Рембрандта, и он уже хотел поделиться с Гренье, но тот заговорил первым:
– Очень интересный бизнес, производство обоев. Хороший доход. И к тому же работа творческая. Например, вот ты знаешь, с чего начать, чтобы сделать хорошие обои?
– Не знаю, – признался Анри, жуя круассан. – Это ремесло.
– Ремесло! Черт побери, это же целое искусство! – Гренье подался вперед, перегнувшись через стол, и понизил голос: – Помнишь, во время рождественских праздников я познакомился с одной юной особой? Ее зовут Лили. И это действительно приличная девушка, а не одна из тех шлюх с Монмартра, что готовы переспать с каждым встречным. Она очень строгого воспитания. Ну, в общем, она от меня без ума, а у ее отца есть фабрика по производству обоев. Он мне все показал. В общем, я со своим художественным образованием стану для него бесценным приобретением.
Анри поглядывал на друга поверх чашки. Милый, чувственный Гренье! Он тоже слишком хорошо сознавал, что жизнь – это не развлечение с шлюхами на Монмартре и не бесконечные танцы в «Эли»…
– Ты совершенно прав, – сказал Анри, когда собеседник закончил откровения. – Говорят, женитьба – это замечательно.
Той зимой Анри часто виделся с Винсентом. Даже написал его портрет, изобразив друга со стаканом абсента. Он выслушивал философские рассуждения голландца, разглагольствования на политические темы, а также буйные излияния потоков сознания, озаренного мистицизмом, алкоголем, болезнью и пробуждающейся гениальностью. Лотрек уже привык к его патологической скромности, робкой улыбке и оглушительному смеху, к его вулканическому энтузиазму и угрюмому молчанию. В «Эли» он с любопытством наблюдал, как недавний проповедник тискает девиц во время танцев и отчаянно флиртует с молоденькой прачкой, хихикающей над его акцентом, подтяжками и ярко-рыжими усами. В «Нувель» любовался, как Винсент пьет абсент, набивает короткую трубку и строит несбыточные планы о создании колонии художников.
– Ее можно построить вдоль фаланги Фурье. Мы бы объединили наши ресурсы. Допустим, кто-то продает картину, и тогда деньги идут в общий котел…
Наедине же они постоянно спорили. Их близость и глубокое взаимопонимание основывались на несогласии. Различия в темпераменте и воспитании приводили к ожесточенным стычкам, которые, однако, шли только на пользу крепнущей дружбе.
– Твоя идея с колонией художников – просто чушь! – фыркал Анри. – Винсент, у тебя, наверное, с головой не все в порядке. Разве ты не знаешь, что художники не могут жить вместе? Закрой в комнате двух художников, и через неделю они перережут друг другу глотки ножами для палитр.
Как-то раз Винсент ворвался в студию и объявил, что его осенило: он станет пуантилистом.
– Бог ты мой, пуантилистом! – усмехнулся через плечо Анри, прерывая работу над «Икаром». – На прошлой неделе ты был импрессионистом, помнишь? Как Ренуар и Моне.
– На этот раз все очень серьезно, – возразил Винсент, восторженно сверкая глазами. – Вчера вечером я встретил за обедом Сёра, и за десертом тот разъяснил мне свои теории. И скажу я тебе, это решение всех художественных проблем. Просто до безобразия! Нужно лишь изучить оптику, законы отражения света, принципы доминант, продолжительность воздействия света на сетчатку…
– …и возиться по году с каждым холстом, как Сёра! Ты можешь представить себя рисующим точки в течение целого года? Уж кто бы говорил!
Они спорили даже о политике.
– Я не понимаю, как такие законченные идеалисты, как ты, могут быть столь объективны в своих рисунках, – бросал Анри в пылу дискуссии. – По логике вещей ты должен писать слащавые картинки в духе твоего кумира Милле, но, слава богу, до этого еще не дошло. Твои крестьяне реальны. По ним видно, что у них гнилые зубы, что они не слишком часто моются, что от них воняет и вообще они влачат жалкое существование.
– Крестьяне всегда жили в нищете. А раньше, когда король отбирал у них весь урожай, им приходилось еще хуже…
– Где ты вычитал такую чушь?
– Это правда!
– Нет, не правда!
– Нет, правда!