– Да пусть она улыбается хоть пупком, мне-то что… Все, что меня в данный момент интересует, так это с чего ты взял, будто ее нарисовал Леонардо.
Над столом нависла неловкая пауза.
– Это же элементарно! – фыркнул Анкетен в новом приступе вдохновения. – Его техника! Да, друг мой, техника. Наложение мазка. Рука Леонардо всегда узнаваема. – Он откинулся на спинку стула, рассчитывая увидеть смущение на лице противника. – Что ты на это скажешь?
– А вот что, – усмехнулся Анри, – и попробуй уяснить это своими никчемными куриными мозгами, если сможешь. В Лондоне есть музей. Называется Национальной галереей. Можно сказать, что это их Лувр. И там у них хранится вариант Мадонны, отличный от нашего. Предполагается, что она написана Леонардо при участии одного из его учеников… Подожди, не перебивай меня, – поспешно сказал он, заметив, что Анкетен уже открыл рот. – Никому еще так и не удалось установить, какие фрагменты картины написаны самим Леонардо, а какие – его учеником. Мазки похожи как две капли воды. Возможно, вся картина выполнена учеником.
Анкетен раскурил трубку и теперь выпускал клубы табачного дыма в лицо Анри, что являлось испытанным методом устрашения.
Анри закашлялся, разгоняя дым рукой.
– А вот теперь я, с твоего позволения, так уж и быть, скажу, как узнать, что «Мона Лиза» написана именно Леонардо.
– Ну ладно! – усмехнулся Анкетен, наслаждаясь произведенным эффектом. – Валяй!
– Там на раме есть маленькая медная табличка – вот как! – Анри ехидно глядел на оппонента. – Да, мой друг. Такая маленькая медная табличка, на которой написано: «Леонардо да Винчи. 1452–1519». Прочел – и сразу все ясно. А наткнись ты на «Мону Лизу» в ломбарде, где она валялась бы в пыли и без рамы, то подумал бы, что это ничем не примечательный портрет эпохи Ренессанса, за который можно дать франков пятьсот, не больше.
– Ух, и натворил бы я дел, будь у меня пятьсот франков! – мечтательно проговорил Рашу.
– Ну а в Лувре, – продолжал Анри, когда студенты немного успокоились и перестали рассказывать друг другу, что бы они сделали, имея пятьсот франков, – о да, в Лувре уже совсем другое дело! Там ты снимаешь шляпу, ходишь на цыпочках и разговариваешь шепотом, как в церкви. И по пути ты читаешь те маленькие медные таблички. Корреджо… Рембрандт… Тициан… Рубенс… И всякий раз ты мысленно преклоняешь колени и осеняешь себя крестным знамением. К тому времени, когда доходишь до «Моны Лизы», ты уже едва держишься на ногах от благоговения. Ты уже видишь в ней не престарелую домохозяйку из Флоренции со сложенными на животе руками. Ты видишь Леонардо! Легендарного, романтичного, гениального Леонардо, лица которого не разглядеть из-за бороды. Ты видишь Флоренцию, дам в парчовых платьях, перебирающих струны лютни, голубей, Медичи – и тебе хочется опуститься на колени.
– Это не так! – возмущенно выкрикнул Анкетен. – Это все гениальность художника. Гений, мой бедный недоносок, подобен бриллианту. Его узнаешь с первого взгляда. Это бросается в глаза. И именно его ты видишь на картинах Рембрандта, Тициана, Леонардо! Ведь это же очевидно!
– Вот дерьмо! – воскликнул Анри, и Рашу одобрительно кивнул. – Если это так очевидно, то почему тогда муж Моны Лизы оказался слепцом? К твоему сведению, он отказался от портрета. Черт побери, если распознать гения так легко, если это бросается в глаза, то почему Лоренцо ди Медичи его не разглядел? Почему он заставлял Леонардо делать эскизы меню и костюмов для балов-маскарадов, вместо того чтобы дать гению спокойно работать! И если, как ты говоришь, любой способен определить гения, то почему же тогда люди смеялись над «Ночным дозором» Рембрандта и дали ему умереть в нищете? А Ватто, которому приходилось малевать вывески? А Тенирс, которому пришлось пустить слух о собственной смерти лишь ради того, чтобы его работы продались хоть за несколько франков? А Шарден, обменявший картину на жилет? Почему современники не заметили их гениальности, в то время как мы видим ее так отчетливо? И если уж мы такие умные и прозорливые в отношении старых мастеров, то почему же мы игнорируем ныне живущих художников? Откуда тебе знать, что, например, Сезанн не является величайшим гением и что в один прекрасный день его картины не повесят в Лувре рядом с твоим божественным Леонардо?
– А кто такой Сезанн? – спросил Винсент.
– Никто, – уверил его Гози, сидящий на другом конце стола. – Это просто Лотрек пытается умничать.
Рашу назидательно обратился к Анри:
– Возможно, кое в чем ты и прав, но это уже слишком. Любой дурак знает, что Сезанн рисовать не умеет. Его стыдятся даже импрессионисты. Они специально вывешивают его картины по углам, где их никто не увидит. – Он с отеческой укоризной поглядел на протеже: из этого маменькина сынка получился настоящий студент! – Черт побери, в Лувр не берут всех подряд. И твое заявление, что однажды Сезанн попадет в Лувр, звучит по крайней мере глупо. С тем же успехом я могу утверждать, что когда-нибудь и твои картины окажутся в Лувре!