– Вы только представьте себе, если сможете, ужас этой прекрасной юной красавицы, когда она стоит в штормовую ночь на скале – обнаженная, беззащитная, прикованная цепями – и видит плывущее к ней морское чудище! Вот какой, друзья мои, должна быть ее поза, вы должны постараться уловить мимолетное мгновение этой трагической красоты. А добиться этого можно, приподняв брови, обратив ее глаза вверх, чуть раздвинув губы, как бы изображая ее безмолвный крик. И все же не забывайте, что, несмотря на столь бедственное положение, Андромеда все равно должна оставаться манящей и изысканно-соблазнительной…
Анри со вздохом взглянул на натурщицу Марию на подиуме. Как, черт возьми, изобразить ее манящей и изысканно-соблазнительной? Вы только поглядите на это усталое, вульгарное лицо, черные, жесткие волосы под мышками, жирные ляжки! Ну да ладно – еще всего каких-нибудь несколько недель, и не будет уже ни Андромед, ни «вылизывания» своих работ.
В тот день он закончил своего «Икара». Мадам Лубэ наблюдала, как он нацарапал свое имя в правом нижнем углу огромного холста, и почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.
– Очень красиво, месье Тулуз. Прямо как фотография.
Ей было приятно иметь в доме такого жильца – вежливого, деликатного и внимательного. Теперь все закончится. Следующей зимой его уже здесь не будет. Он снимет себе студию где-нибудь в богатом районе, а не на этом захолустном Монмартре, среди всякого сброда и шлюх. Без него в этом огромном доме поселится скука. Не будет больше слышно его неторопливых шагов на лестнице, и уже никогда она не сможет заботиться о нем, приносить ему чай…
Анри отложил палитру и, улыбаясь, обернулся к ней.
– Я очень рад, что вам понравилось. И знаете, что я сделаю? После закрытия Салона распоряжусь, чтобы ее доставили вам, и вы сможете повесить ее в своей квартире. Да, да, и не возражайте, я настаиваю.
Он видел, что женщина вот-вот расплачется, и осторожно взял ее за руку.
– Пусть это станет небольшим подарком за все, что вы сделали для меня, и те счастливые часы, проведенные вместе. Ведь нам было хорошо этой зимой, не так ли? А, мадам Лубэ?
Анри хотел было предложить ей переехать отсюда следующей зимой вместе с ним и стать его домоправительницей. Но заводить речь об этом было еще слишком рано. Сначала его должны принять в Салон…
– А теперь мне нужно сходить к Танги, – быстро добавил он, – и заказать раму. Как вы думаете, надевать мне пальто или нет? На улице довольно тепло.
И вот она уже снова была прежней.
– Ну разумеется, вам следует надеть пальто, месье Тулуз. Уж вам ли не знать, что на парижскую погоду полагаться никак нельзя. Тут сейчас жарко, а в следующий момент можно сойти с ума от холода…
Увещевания мадам Лубэ все еще эхом отдавались в его ушах, когда он вышел из дома и зашагал по улице Коленкур. Солнце ласково пригревало, на нежно-голубом небе не было ни облачка. Ноги у него не болели, и «Икар» был закончен – слава богу! Он чувствовал себя свободным, счастливым, его душу переполняла нерастраченная нежность. Старый добрый Монмартр! Старая добрая улица Коленкур! Ему будет жалко уезжать отсюда, расставаться с этими обшарпанными стенами домов, с древней брусчаткой мостовой и дружелюбными людьми. Ему будет не хватать даже этого запаха… Это был тонкий, сложный запах, состоявший из самых разных весьма неприятных составляющих: горелый жир, мусор, мирно гниющий по углам темных коридоров, и промозглый запах бедности – самой настоящей, лишенной романтики, многовековой бедности.
Время от времени Анри останавливался, чтобы дать отдых ногам, а затем снова продолжал свой путь, на ходу по-соседски приветствуя взмахом руки выглядывающих из окон прачек. Он не был знаком с ними лично, но всегда приподнимал шляпу в ответ на приветствие, и его учтивость завораживала их.
– Настоящий господин, хоть и карлик, – вздыхали они, возвращаясь к своим лоханям.