За соседним столиком расположилась полноватая брюнетка с ярко-красными губами на лице капризной куклы. Закинув ногу на ногу, она закурила сигарету и вынула письмо из большого кожаного ридикюля. Анри наблюдал за ней, пока она читала, разбирая слова по слогам, и ее лица было почти не разглядеть из-за дыма. Вот, вот эту… А чтобы не ставить ее в неловкое положение, они с ней встретятся на улице и вместе поедут к ней…
Анри наклонился к ней.
– Мадемуазель, – прошептал он, – позвольте вас угостить?
Женщина подняла на него глаза:
– Ты что, не видишь, я занята?! И вообще, если бы у меня была такая рожа и обрубки вместо ног, то я бы постеснялась показываться на людях. – И она снова занялась своим письмом.
Ее слова пронзили его, словно удар тока. В какое-то мгновение ему даже показалось, что он вот-вот умрет. Он закрыл глаза. Значит, это правда… Даже шлюхи не хотят иметь с ним дела. Ни одна девушка никогда не полюбит его. Он останется один – навсегда. До сих пор быть калекой означало лишь боль в ногах, усталость, частые остановки при ходьбе и трость с резиновым наконечником. Теперь же это означало и то, что его никогда никто не полюбит, он никогда не отправится с любимой девушкой на пикник, никогда не узнает, что такое страстный поцелуй… Ну уж нет, он им всем еще покажет! Докажет, что может купить то, что любой желающий может купить в Париже за десять, пять и даже три франка. Он пойдет в бордель, да, в бордель…
Анри открыл глаза. Девушка уже пересела за другой столик. Он взял трость и вышел на улицу.
– В «Серый попугай», улица Сэнкерк! – крикнул он кучеру. – И побыстрее!
Той же ночью он возвратился в свою комнату, молча опустился на маленький стульчик у окна и остался неподвижно сидеть в темноте, зажав руки между коленями, слишком уставший для того, чтобы раздеться или хотя бы засветить лампу на столике у кровати. Нет, он не был в борделе. Хоть и дошел до двери… и почти позвонил в звонок… Но тут присутствие духа оставило его. Из-за закрытых ставней раздавалось приглушенное бренчание механического пианино и смех. Он представил себе многолюдный салон, где едко пахло табачным дымом; мужчины, разгоряченные похотью и вином; распутные девицы, восседающие в нескромных позах на потертых банкетках и болтающие без умолку; мадам – пародия на идола – восседающая за конторкой. Что они скажут, когда он еле-еле вползет туда? Начнут смеяться, отпускать похабные шуточки насчет его ног и того, как он занимается любовью? Нет, он никогда не сможет переступить порог такого притона. Он не мог, просто не мог… И если уж ему суждено продолжать в том же духе, стонать во сне, страдать от фантазий о пикниках и голых женщинах, что ж, он будет стонать и страдать.
Анри рассеянно взглянул в окно, с минуту наблюдая за силуэтом Дега в освещенном окне напротив. Затем перевел взгляд на другие прямоугольники желтого света. Может быть, за этими окнами кто-то сейчас занимается любовью. Ну и пусть… Подумать только, во всем Париже сейчас сотни, тысячи пар ласкают друг друга, сливаются в поцелуе. Ну и пусть… Он калека – недомерок, уродливый карлик. И его никто никогда не полюбит.
– Ты калека, Анри. Уродливый карлик. И никогда не забывай об этом…
В этот момент его охватило отчаяние. Он чувствовал, как по щекам катятся горячие слезы. И тогда он закрыл лицо руками и простонал:
– Мамочка, ну почему ты тогда не дала мне умереть?
Замок Мальром был погружен в дрему жаркого августовского дня. Это было время послеобеденного отдыха, когда поля и виноградники пустеют под припекающими лучами полуденного солнца, а работники мирно дремлют в тени стогов, накрыв лицо шляпой. Жизнь словно замирает, и вокруг царят жара и безмолвие. Однако в Мальроме тишина имела иное свойство: это была не просто пауза для отдыха, призванная придать бодрость и жизненные силы людям и животным, а тягостное, унылое безмолвие заколдованного царства, в котором словно не осталось ни одной живой души, великое, напряженное молчание, опустившееся на огромный, обнесенный каменной стеной сад с его извилистыми, посыпанными песком дорожками, цветочными клумбами, зеркальной гладью пруда и коваными железными воротами – высокими и черными, как на кладбище.
На тенистой террасе за домом Адель, графиня де Тулуз-Лотрек, сидела рядом с Анри, дремавшим после обеда в полосатом шезлонге. Он спал мирно, пенсне на носу съехало набок, одна рука покоилась на груди, а другая безвольно свисала с шезлонга. Его полные, влажные губы слегка шевелились при каждом вдохе. Книга, которую он до этого читал, лежала на вымощенном каменными плитами полу, рядом с недопитым стаканом лимонада.