2 апреля 1889 года французский флаг был поднят на шпиле Эйфелевой башни. Господин Сади Карно, президент Республики, с самого утра облаченный по такому случаю в вечерний костюм, объявил об официальном открытии Всемирной выставки. Сбылась мечта миллиона французов – у них появилась возможность увидеть мир, не выходя из дому.
На протяжении нескольких месяцев толпы людей наводняли диковинный город, выросший на Марсовом поле, глядя во все глаза на задрапированных в голубые одежды туарегов, ткачей из Тимбукту, суданских евнухов, амазонок Дагомеи с обнаженной грудью, малагасийских принцесс, украшавших себя штрихами красной глины, ловцов жемчуга с Таити, вождей племен из Конго, заклинателей змей из Аннама, жрецов вуду с Мартиники; монотонное пение, барабанный бой, бурлящий людской поток в парео, тюрбанах, тигровых шкурах, набедренных повязках, саронгах, кимоно и сари с парчовым орнаментом. Парижские школьники карабкались на спины невозмутимых слонов, а хихикающие девицы катались на верблюдах и арабских пони. Дамы в крошечных шляпках и платьях с пышными рукавами нюхали духи из Алжира и покупали тунисские браслеты, в то время как их мужья терялись в толпе и каким-то образом оказывались в шатре профессиональных танцовщиц.
Из Англии прибыл коренастый, пучеглазый бонвиван в белых гетрах и сюртуке с атласными лацканами, и тут же сердца десяти тысяч затянутых в корсеты из китового уса кокоток взволнованно затрепетали. В свои сорок восемь лет Эдуард, принц Уэльский, по-прежнему оставался трудным ребенком при викторианском дворе, но вот в Париже он был королем. Внуки санкюлотов, обезглавивших своего добродетельного короля, впадали в неистовство всякий раз при виде попыхивавшего сигарой франта, обладавшего всеми пороками, которыми, по их мнению, должен обладать настоящий король. Когда же месье Эдисон, человек-волшебник, научивший машины говорить и заключивший солнце в маленькие стеклянные шарики, переплыл через Атлантику и поднялся на самый верх Эйфелевой башни в «летающей кабине», всеобщее воодушевление и вовсе достигло истерических высот.
Как и предрекали газеты, в Париже собрался весь мир. Теперь на верандах уличных кафе можно было услышать речь на любом языке. Официанты и бармены быстро уяснили себе, что доллар стоит пять франков, фунт – двадцать пять, рубль – четыре, австрийский крейцер – только два су, а голландский флорин – два франка и пятьдесят сантимов. Кокотки все поголовно занялись иностранными языками и теперь приставали к мужчинам на улице, выдавая странные тирады: «Вы инглиш, да? Инглиш мужчина очень хороший, очень, но Лондон очень грустно, очень. В Лондон нет амур. В Париж много амур. В Париж женщина очень красиво, очень страстно. Я очень страстно с инглиш мужчина. О-ля-ля! Ты мне покупать маленький выпить, да?»
На Монмартре завертелись алые, сверкающие крылья «Мулен Руж», и Анри стал одним из самых преданных его завсегдатаев. На протяжении всей предшествующей осени и зимы он имел возможность наблюдать постепенное становление безумного творения Зидлера. Старый циркач, казалось, выжил из ума, превратившись в живую динамо-машину, работая по шестнадцать часов в день, обращая внимание на каждую мелочь, самолично карабкаясь по лесам, крича на рабочих, выбирая ковры и посуду, нанимая на работу персонал, проводя репетиции, ругаясь с оптовыми торговцами, негодуя, шутя, жуя свою привычную незакуренную сигару. Со временем их знакомство переросло в настоящую дружбу.
– Ну, скажу я вам, месье Тулуз, все будет превосходно! Я все тщательно продумал, и так как до открытия выставки остается всего несколько недель… Прошу прощения! Эй, ты, наверху! Давай пошевеливайся! Бог ты мой! Думаешь, я плачу тебе два франка в день за то, чтобы ты там мух ловил? Да, месье Тулуз, о чем это я… Кстати, а как вам нравится бар? Настоящее красное дерево. Обошелся мне в целое состояние, но ничего, вот подождите, когда за него встанет Сара! Кстати, я уже говорил вам, что мне все-таки удалось сманить ее? Да, удалось! Конечно, было непросто выдернуть ее из «Фоли», но в конце концов мне это все-таки удалось…
И когда он только спал, когда отдыхал? Этого не знал никто. У окружавших же его людей вид был совершенно изможденный. Тремолада, седой толстячок, в прошлом известный клоун, а теперь помощник Зидлера, едва не валился с ног от усталости, поминутно вытирая широкое лицо красным носовым платком.
В марте начались первые репетиции, хотя в зале еще вовсю стучали молотки, скрежетали и визжали пилы, громко переругивались электрики и остро пахло краской. Анри встретил здесь своих старых знакомых – Ла Гулю и других длинноногих танцовщиц, которых знал еще по «Эли». Тяжело дыша и обливаясь потом, они собирались за его столиком в перерывах между репетициями, ибо теперь канкан больше не был импровизацией, но представлял собой тщательно продуманный до последнего движения танец.
Иногда Зидлер тяжело опускался на стул рядом с ним, перекатывая свою незакуренную сигару из одного уголка рта в другой.