– Ну, месье Тулуз, как вам нравится мое шоу? Видите, все эти девочки теперь танцуют у меня, и я назначил Ла Гулю солисткой труппы… Ну, скажу я вам, это такое ощущение… Вот подождите, когда будет готова моя афиша! Вы такой красоты никогда в жизни не видели. Отвалил за нее уйму денег, но именно благодаря ей сюда должны будут потянуться толпы посетителей… Реклама, месье, вот секрет… Прошу прощения. Эй вы, там, на балконе! А ну быстро за работу… Извините… Аиша! Аиша, пойди сюда! До меня тут дошли слухи, что ты дерешься с Ла Гулю… Ну, смотрите у меня, если я только увижу, что вы деретесь, то знаешь, что я сделаю? Дам вам обеим пинка под зад и выкину отсюда… Мне не нужны скандалы, ясно? А теперь ступай в свой угол и репетируй… Кстати, месье Тулуз, у вас не найдется какой-нибудь картинки, чтобы можно было повесить в холле? Ну, что-нибудь… но только чтобы там было побольше красного, а?
После открытия «Мулен Руж» стал для Анри вторым домом. Он был со всеми знаком и мог делать все, что душе угодно. Общие правила на него не распространялись. И хотя еду в заведении не подавали, он обычно посылал за ней и устраивал небольшие застолья всякий раз, когда у него было настроение. Танцовщицы канкана собирались за его столиком и рассказывали ему истории о своих любовных похождениях; Аиша пыталась переманить его на свою сторону в своем затяжном конфликте с Ла Гулю; Сара, барменша, вела с ним долгие душеспасительные разговоры о вреде алкоголя.
Вот так прошли чудесная весна и лето 1889 года. Парижане привыкли к толпам иностранцев в городе и Эйфелевой башне; а обитатели Монмартра – к вращающимся крыльям «Мулен Руж». С началом октября туристы начали разъезжаться по домам. А месяцем позже выставка закрыла свои двери. Сказочный город, раскинувшийся на Марсовом поле, исчез с первым снегом. Чудесные дворцы сначала обнажили свои грубо сколоченные деревянные каркасы, а вскоре и тех не осталось. Колоритные орды дикарей были отправлены обратно на свои острова, в пустыни и джунгли. И только Эйфелева башня осталась стоять в гордом одиночестве, напоминая удивленного жирафа, забытого уехавшим цирком. Париж снова стал самим собой.
Конец года был ознаменован для Анри странного вида письмом с заграничной маркой, которое мадам Лубэ с опаской протянула ему.
– Надеюсь, ничего не случилось, – настороженно спросила она в надежде выудить хоть какую-то информацию. – Никто не умер?
– Наоборот! – воскликнул он, пробежав глазами по строчкам. – Общество двадцати приглашает меня принять участие в выставке, которая состоится в январе в Брюсселе!
Это сообщение ее не на шутку встревожило.
– И что, вы туда поедете?
– Ну конечно же, мадам Лубэ. Это большая честь.
– Честь, скажете же! У них там, в Брюсселе, что, своих художников нет? Конечно, меня это не касается. Если месье задумал поехать за границу, то это его дело. Месье свободен как ветер и волен поступать так, как ему заблагорассудится. Месье может уехать даже в Китай или Африку, если пожелает.
Тонкие губы мадам Лубэ задрожали, выдавая крайнее душевное волнение. И тут присутствие духа покинуло ее, и в глазах появились слезы.
– А вдруг… вдруг с вами что-нибудь случится? А вдруг вы упадете… один, совсем один среди этих болгар.
Ему пришлось потратить довольно много времени, чтобы переубедить ее, объяснив, что Брюссель находится всего в нескольких часах езды от Парижа, что бельгийцы вовсе не болгары, что они говорят по-французски и у них замечательные доктора.
– К тому же месье Сёра – ну, тот высокий молодой человек, что время от времени бывает у меня, – тоже приглашен. Так что мы с ним отправимся туда вместе.
И снова наступил канун Нового года, и Анри сидел вместе с матерью у камина. В тот день он послал ей цветы, те самые белые розы, которые она так любила и за которые ему пришлось выложить немалые деньги. За обедом они пытались создать иллюзию веселья. Он рассказывал ей о мадам Лубэ и о том, как она, когда месяц назад он простудился, попросту превратилась в огнедышащего дракона, не отходила ни на минуту от его кровати и замучила его горячими припарками.
– Она едва не утопила меня в травяном чае и читала мне вслух «Трех мушкетеров».
Анри гримасничал, изображая мимику мадам Лубэ, а мать делала вид, что это очень ее умиляет. Затем они перешли в гостиную, куда был подан кофе, и завели неспешную беседу о погоде, Аннет и Жозефе. Постепенно в разговоре стали затрагиваться более щекотливые темы. Теперь они сидели друг напротив друга по обеим сторонам от камина; она – согнувшись над вязаньем, и свет лампы отбрасывал на ее лицо янтарные блики; он – в вечернем костюме, смотрел отсутствующим взглядом на огонь, напряженно подыскивая более безопасные темы для беседы.