– Вот видишь, как со мной полезно дружить, – несколько хвастливо заявила Злая Фуфа, а я решил использовать это ещё раз и торопливо сказал, пока она добрая и чувствует вину за свои манипуляции надо мной с этой услугой:
– А что мне подарить отчиму и Маше на свадьбу? Тоже фотографа?
– Зачем же? – покачала головой Фаина Георгиевна, – твой отчим, как я понимаю – уважаемый человек, зарабатывает хорошо и стабильно. Ему совсем не трудно сводить молодую жену в фотосалон. И денег не жалко.
– Тогда что? – почесал бритый затылок я, – полёт на воздушном шаре? Или пододеяльник и сковородку?
– Подари им, к примеру, путёвку на круиз по Золотому кольцу, – предложила Фаина Георгиевна, – или в Дом отдыха. Ненадолго, и лучше, недалеко, чтобы они от работы не отрывались В Подмосковье есть хорошие Дома отдыха. Я могу спросить у Вали, у неё тесть этими вопросами занимается…
– Я лучше по Золотому Кольцу им куплю, – оценил совет я.
– Вот и отлично, – улыбнулась Фаина Георгиевна, – тогда расходимся спать. А завтра, я надеюсь, ты поговоришь с Глориозовым и порадуешь меня хорошими новостями.
Я вздохнул, пожелал спокойной ночи и пошел в свою комнату. И вот что я ему буду говорить, если он на дух не переносит Раневскую?
Дома я переоделся, и развернул наволочку. Одежда на рукаве была разорванной и к тому же изрядно воняла голубиным дерьмом. Очевидно я таки зацепился рукавом в темноте за балку. Я аккуратно переложил деньги из наволочки в коробку и сунул их пока в шкаф (завтра нужно будет решить куда перепрятать, чтобы Дуся ненароком не обнаружила).
Тем временем я сложил наволочку, немного подумал и прихватил ещё и куртку (я одевал старую Мулину куртку, так что выбросить её было не жалко) и пошел на кухню, чтобы выбросить всё в мусорное ведро. Завтра утром схожу вынесу на помойку.
Заодно захватил сигареты.
А на кухне я аж оторопел.
Там, у открытой форточки, стояли Нонна Душечка и Софрон, курили и нежно ворковали.
Я смотрел на Глориозова, а Глориозов смотрел на меня.
И выражение его лица мне сильно не нравилось. Примерно также смотрели аборигены на товарища Кука перед небезызвестным ужином. Что-то явно он на меня затаил, то ли обиду, то ли зло. А ведь ещё предстоит поговорить с ним о главной роли для Фаины Георгиевны.
Мы пободались немного взглядами, Глориозов дрогнул и свой взгляд отвёл.
– Иммануил Модестович, как я рад вас видеть! – замироточил Глориозов, стараясь не смотреть мне в глаза, – вы так редко посещаете наш театр, что даже обидно! А, может, хотите, я вам контрамарочек на ближайшую премьеру дам, а?
– Как у вас дела, в театре? – вопросом на вопрос ответил я, думая, как бы незаметно прощупать эту зыбкую почву и не накосячить.
– Лучше обсудить все дела у меня в кабинете, – с намёком заюлил Глориозов и я противиться не стал, в кабинете, так в кабинете.
Когда мы устроились в мягких уютных креслах и за эльфоподобной секретаршей закрылась дверь, Глориозов разлил коньяк по бокалам и радушно сказал:
– Не поверите, Иммануил Модестович, дела у нас гораздо лучше, чем даже в Большом! – он поднял бокал и лучезарно провозгласил, – за крепкую дружбу между комитетом и театром!
– За дружбу! – мы чокнулись и выпили.
Не успел я закусить нежнейшим пирожочком, как дверь в кабинет Глориозова рывком распахнулась и сюда влетела возмущённая блондинка в шелковом халате-кимоно пурпурного цвета:
– Федя! Как ты мог! Неужели эта стерва Раневская будет играть у нас?! – на последней фразе она взвизгнула, но осеклась, обнаружив в кабинете посторонних (то есть меня), и, слегка смутившись, умолкла.
– Но Леонтина! – пискнул Глориозов, выразительно скосив глаза на меня, – я же просил не врываться ко мне в кабинет, когда у меня посетители!
– Ты не понимаешь, Федечка! – захлебнулась возмущением Леонтина, заламывая руки, – её никак нельзя в наш театр! Ты знаешь, как она меня назвала? Знаешь? Помесь гремучей змеи со степным колокольчиком! Меня! Заслуженную артистку Киргизской ССР!
– Но Леонтина … – проблеял Глориозов, но вышло это совершенно неубедительно, так что заслуженная Леонтина его даже слушать не стала, сурово перебила:
– Ноги её здесь не будет! Или я, или она! – и вылетела из кабинета, хлопнув дверью так, что несколько портретов попадали, словно пожелтевшие листья осенью.
– Женщины, – горестно вздохнул Глориозов и с тяжким вздохом разлил ещё по одной. – Уйти что ли досрочно на пенсию?
– Долго репетировали, Фёдор Сигизмундович? – спросил я и бутылка с коньяком в руке Глориозова возмущённо застыла практически в воздухе.
– Эммм… как вы догадались? – смутился он.
– Не трудно было, – не стал выдавать секреты я (ну не буду же я объяснять, что я сам коуч и все эти манипулятивные приёмы знаю даже получше всех этих последователей систем Станиславского и Мейерхольда вместе взятых).
– Иммануил Модестович! – очевидно только толстый живот не дал Глориозову возможности пасть на колени. – Раневскую никак нельзя в наш театр! Она же скандалистка! У нас такой хороший слаженный коллектив! Мы же практически как одна семья! Мы же сами лелеем и воспитываем каждого актёра! А вы хотите нам Раневскую!
