– Откуда известно? – буркнул я.
– Печкин проболтался, – безжалостно выдал Печкина Глориозов, – сказал, что вы настаиваете, чтобы она играла вместо него…
– И что? – удивился я, – Печкина не будет всего неделю…
– Полторы! – возмущённо поправил меня Глориозов.
– Ну, пусть полторы, – пожал плечами я и закинул в рот тарталетку с икрой. – Печкин с невестой поедет в свадебное путешествие в Костромскую область. А Фаина Георгиевна его заменять пока будет.
– Мы хотели Васю Дудкина, – возроптал мятежный Глориозов.
– А будет Раневская, – сказал я непреклонным голосом и добавил, – согласитесь, она великая актриса…
– Я не спорю! Не спорю! – вскричал Глориозов, – она великая! Но боже упаси, ноги этой великой в моём театре не будет!
– Но там же роли самые простые, – удивился я, – кликушествовать за скоморохов и сыграть Лешего. Там даже, если не ошибаюсь, ни одного слова нету, всё пантомима.
– У Лешего есть три слова, – сварливо возразил Глориозов.
– Ой, аж целых три слова! – скептически покачал головой я и иронично посмотрел на директора театра.
– Вы не понимаете, Иммануил Модестович! – Глориозов готов был зарыдать, – стоит ей лишь просочиться к нам, в наш хороший коллектив, и сразу начнётся то, что в театре имени Моссовета! Я не могу этого допустить! И не допущу!
Он захлебнулся эмоциями, но повторил непреклонным голосом:
– Можете обижаться, можете даже меня увольнять, но, пока я здесь работаю директором, никакой Раневской в моём театре не будет!
И вот что ты будешь делать?
Если бы я был простым человеком, мне в данной ситуации ничего бы не оставалось больше, чем встать и уйти из этого кабинета навсегда, потеряв возможность вернуть вчерашний долг Фаине Георгиевне. Но дело в том, что я был не совсем обычным человеком. К тому же в той, прошлой, жизни я был коучем. И не просто каким-то коучем, а лучшим. Поэтому я посмотрел на Глориозова и тихо сказал:
– Верните финансирование.
– К-какое финансирование? – испугался Глориозов.
– Которое я вам выбил, – пояснил я, – думаю, в Москве найдутся другие театры, которым тоже нужны деньги.
– Это шантаж, – побледнел Глориозов.
– Угу, – не стал вступать в спор я и красноречиво посмотрел на упавшие картины.
А затем я улыбнулся простой бесхитростной улыбкой простого скромного коуча. А Глориозов схватился за сердце:
– Пообещайте мне, Иммануил Модестович, что она будет играть только эти полторы недели и только в «Аленьком цветочке» и в «Скоморохе Памфалоне»? – умоляющим голосом прошелестел бедный директор театра.
– Безусловно, – клятвенно пообещал я, – я обещаю, что Фаина Георгиевна будет играть в «Аленьком цветочке» и в «Скоморохе Памфалоне» всего полторы недели, пока Печкин не вернётся из свадебного путешествия.
– А если он никогда не вернётся? – поднял на меня умоляющий взгляд Глориозов.
Я философски пожал плечами:
– Фаина Георгиевна эти полторы недели свободна и может заменить Печкина. Не думаю, что такой великой актрисе другие режиссёры откажут в ролях.
Глориозов облегчённо улыбнулся, вынул платок и вытер взопревший лоб.
Хрупкий мир между нами был восстановлен, и мы выпили ещё по одной, мировую.
– Кстати, – сказал я, пробуя миниатюрную корзиночку с интересной грибной начинкой, – а что за премьера у вас планируется?
– Вы и об этом знаете?! – разулыбался Глориозов.
– Фёдор Сигизмундович, вы разве забыли, что ваш артист Печкин – теперь мой сосед, – я вернул улыбку хозяину кабинета.
Улыбка Глориозова чуть подувяла, но в принципе он всё ещё держался бодрячком:
– Да, наконец-то, мы поставим пьесу по Островскому! – он выпалил эту фразу и с триумфом посмотрел на меня.
– Замечательно! – восхитился я. – А что за пьеса?
– «Красавец мужчина», – улыбкой Глориозова можно было зажигать звёзды.
– Шикарный выбор, – похвалил я и сразу задал провокационный вопрос, – состав актёров уже утверждён?
– Мы в процессе, – ушел от ответа Глориозов и с подозрением посмотрел на меня.
– Вот и отлично, – сказал я и чуть смущённо улыбнулся, – я забыл, как звали ту женщину в пьесе?
– Там несколько женщин. Кого вы имеете в виду? – взгляд Глориозова заметался.
– Ой, то ли сестра главного героя, то ли сваха? – задумался я, вспоминая (смотрел этот спектакль в моём мире давно, подзабыл уже), – пожилая такая женщина…
– Раневскую не возьму! Вы же обещали всего полторы недели в «Аленьком цветочке»! – истерически отчеканил Глориозов, трясущимися руками налил себе в бокал коньяк и залпом всё выпил, – и не просите даже! Нет! Нет! Не просите!
– У вас в зрительном зале так сильно дует, – сокрушенно покачал головой я, – зрители сидят, страдают, мёрзнут. Дамы в театральных платьях, на сквозняке… ай, нехорошо как…
– Я уже четыре года подряд прошу поднять финансирование на ремонт! – взвизгнул Глориозов, – мне всё время отказывают! У меня и служебные записки все есть! Я могу показать!
– Ай-яй-яй, – тихо повторил я и покачал головой, – такой хороший театр и такое явное нарушение техники безопасности, Фёдор Сигизмундович… А если кто-то простудится и заболеет? Это ли не умышленная порча здоровья советских граждан?
