– С какой же? – недовольно прищурилась Наденька.
Я не ответил, пошел заваривать чай, так как как раз вскипела вода.
– Ты разве не помнишь, что я с отчимом поругался? – спросил я, разливая чай в чашки, – из-за тебя, между прочим… И ушел я из дома в одном-единственном костюме. А потом, когда мы помирились, я решил забрать остальную одежду.
– Я это знаю! – воскликнула Наденька, – а ещё два раза?!
Я посмотрел на Надежду Петровну скептически и сказал:
– А зачем ты тогда, маменька, помирила меня с отчимом? Если бы я знал, что это формально… Я же думал, что ты хочешь, чтобы я его поддерживал, общался…
– Его та девица поддерживает! – фыркнула Надежда Петровна и прицепилась с расспросами, – я слышала, её кислотой облили, да?
Я кивнул.
– Порядочную девушку никто кислотой обливать не будет! – заявила Надежда Петровна с таким апломбом, что Павел Григорьевич, который всё это время сидел и молча пил чай, не выдержал и с упрёком сказал:
– Надюша…
– Что Надюша?! – сварливо возмутилась она, а затем опять не выдержала и развернулась ко мне, – так что, Муля, свадьба у них отменяется, да? А я считаю и правильно! Не будет же профессор Бубнов содержать супругу с изуродованным лицом! Пусть она даже несовершеннолетняя!
– Мама, – тихо сказал я, – во-первых, свадьба будет. А во-вторых, там только немного на плечо попало. Прикроет одеждой и нормально будет. И Маше двадцать девять лет. Я тебе уже говорил об этом…
– Так ты что, пойдёшь туда… на эту свадьбу? – взвилась Надежда Петровна.
– Я же тебе уже сказал, да, пойду, – ответил я непреклонным голосом.
Надежда Петровна демонстративно схватилась за сердце и сказала умирающим голосом:
– Павлик…
Павел Григорьевич посмотрел на меня строгим родительским взглядом и сказал:
– Муля, мы тут с матерью подумали и решили…
От этого вступления я слегка напрягся, но решил послушать до конца. И Адияков меня не разочаровал. Точнее он меня капитально шокировал:
– Муля, я в твоём воспитании в силу определённых и не зависящих от меня причин участия не принимал, – начал издалека Павел Григорьевич, явно заготовленный из дома текст, но чуть сбился, однако потом-таки закончил правильно, – поэтому мы с твоей мамой подумали и решили…
Он сделал глубокую МХАТовскую паузу и посмотрел на меня.
Но я в такие игры тоже умею. Поэтому я изобразил абсолютно равнодушный вид и спросил елейным голосом гостеприимного хозяина:
– Ещё чаю?
Павел Григорьевич помрачнел и закончил несколько скомкано, но, честно говоря, я был в шоке. Потому что он сказал:
– Муля, мы с мамой решили, что ты поедешь в Цюрих.
– Ч-что? – я так обалдел, что чуть не пролил чай на белоснежную скатерть (Дуся бы меня точно убила).
– В Цюрих! – проворковала Надежда Петровна абсолютно довольным голосом и посмотрела на меня с триумфом.
Она сегодня была в нежно-голубом шерстяном платье, которое необычайно ей шло и для привлечения внимания постоянно теребила манжеты с рюшами.
– А как это возможно? – удивился я, намекая на железный занавес.
– Ты забываешь, Муля, что мы с тобой – Шушины! – горделиво сказала Надежда Петровна.
Если честно, то никакой связи я особо не видел. С таким же успехом мы могли бы быть Ивановы или Бердымухамедовы. И что с того?
– И что? – осторожно спросил я.
– А то, что твоя тётя Лиза работает в Цюрихском университете, – сказала Надежда Петровна.
– Я это знаю, но какая связь в моей поездке в Цюрих и тётей Лизой? – так и не понял я, – если бы я был тоже химиком…
– Она физик! – перебила меня Надежда Петровна.
– Один чёрт, – сказал я, и Мулина мама возмутилась:
– Муля, не выражайся!
– И как я могу попасть за границу?
– А это уж позволь провернуть мне, – тихо сказал Адияков. – От тебя требуется только согласие. И мы сразу приступим к оформлению документов.
– А когда ехать? – спросил я.
– В ближайшее время, примерно через два месяца. – ответил Павел Григорьевич, а я завис.
Получилось только выдавить:
– Можно я подумаю?
Надежда Петровна и Павел Григорьевич с недоумением переглянулись, они не понимали, что тут можно думать. Но потом Адияков нехотя сказал:
– Подумай, Муля. Пару дней у тебя есть. Ты сам знаешь, что все эти разрешения получить не так-то и просто.
Я всё понимал.
Когда Мулины родители ушли, я остался сидеть и изумлённо смотреть в чашки с недопитым чаем. Это они откупиться от Мули хотят, что ли? Или так их заело, что я к Модесту хожу? Или действительно от любви к сыну?
Как бы то ни было, но теперь передо мной замаячила перспектива личной яхты и круизов по Адриатике…
Это дело нужно было обдумать. Хотя что тут думать? Я схватил сигареты и устремился на кухню, пальцы подрагивали от нетерпения.
И там столкнулся с Фаиной Георгиевной, которая тоже курила у форточки.
– О! Муля! – сказала она, – ну что там Глориозов?
– Получилось уговорить его взять вас на роль Сосипатры Семёновны, – сказал я будничным голосом, так как ещё не отошёл от визита Мулиных родителей и не отрефлексировал такую новость.
– Ну вот, я же говорила, что я великая актриса и Глориозов ухватится за меня руками и ногами! – самодовольно сказала она и с наслаждением затянулась, – это по пьесе Островского «Красавец мужчина»?
