– Не зря в стенгазете писали, что ты карьерист, Бубнов, – покачал головой Козляткин, но из кабинета прогонять меня почему-то не стал.
Значит, заинтересовался.
– Там писали, что я конформист, – поправил я с ласковой и многозначительной полуулыбкой, – хотя, когда вы станете замдиректора Комитета, то место начальника нашего отдела будет вакантным…
Козляткин расхохотался и вдруг зло сказал:
– Ты понимаешь, Бубнов, что ты сейчас по тонкому льду ходишь?
– Конечно, понимаю, – ответил я, – но я бы не стал, если бы не понимал, что вы –человек умный.
Я сделал паузу и добавил:
– И благодарный.
Козляткин посмотрел на меня нечитаемым взглядом.
– Кроме того, я ведь не для себя прошу, – сказал я, – театр Глориозова на хорошем счету, а вот ремонт там давно нужен… И зрители, и артисты будут благодарны… и потомки тоже…
– А твой интерес какой в этом деле? – прищурился Козляткин.
– Я – за справедливость, – ответил я пафосно, и Козляткин впервые усмехнулся и произнёс:
– Хорошо, Бубнов, давай смету, посмотрим. И за язык тебя никто не тянул. Подключай свои ресурсы семьи, чтобы на пенсию я вышел… эммм… с правильной должности.
Я согласно кивнул.
– А если ты сейчас мне врешь или у тебя «случайно» что-то не получится – я тебя сгною. Уж компромата на тебя нарыть нетрудно будет.
– Всё получится, Сидор Петрович, – заверил я и вышел из кабинета.
Я был доволен собой. Поддержкой Козляткина заручиться удалось. Значит, ремонт в театре Глориозова будет сделан и Фаина Георгиевна получит роль в спектакле Островского. А вот что касается меня и моего обещания Козляткину, так тут я вообще не парился – ведь скоро я уеду в Цюрих! А уж там он меня не найдёт. Как там у Ходжи Насреддина было? А за это время или ишак сдохнет, или падишах.
Я, чуть ли, не посвистывая (чтобы не слышно было) прошел по коридору, немного подумал и свернул в кабинет, где трудилась кареглазка. Две её подруги сидели за столами и что-то писали, а её самой не было.
– О! Муля! – обрадовались девушки мне, – а когда у нас занятие будет?
– А вы не знаете разве? – удивлённо спросил я.
– О чём?
– Наш всемилюбимый комсорг на меня ужасную докладную написал, – ответил я горестным тоном, – приходил сейчас к моему Козляткину на меня жаловаться. Так что никаких занятий, увы… тут хоть бы не выгнали…
Оставив глубоко опечаленных девушек переваривать информацию, я сообщил Ларисе, что иду в театр Глориозова, и ушел.
Так как до обеда оставалось минут сорок, то я решил зайти пообедать домой. Тем более сегодня придёт Дуся и принесёт мне чего-то вкусненького.
Дуся готовить в коммунальной кухне категорически не любила. Ограничивалась приготовлением там супов, иногда ещё кашу гречневую варила. А вот всякие вкусняшки исправно приносила с собой из квартиры Модеста Фёдоровича.
Вот интересно, сегодня она мне опять котлет принесёт или жаренной рыбы? Но рыба была в прошлый раз, так что, скорей всего, сегодня будут котлеты. Или даже отбивные. Отбивные я любил даже больше, чем котлеты…
Я шагал по весенней Москве и поймал себя на мысли, что, видимо, здорово проголодался, раз вместо того, чтобы любоваться городом, думаю только о Дусиных котлетах и отбивных.
– Ваши документы! – от строго официального голоса я аж вздрогнул.
Напротив меня стоял юный милиционер с чуть проклюнувшимися усиками и пытался казаться значительным и взрослым.
– Не понял? – не понял я, но паспорт вытащил и показал.
– Почему вы не на работе? – спросил он суровым ломающимся голосом.
– Иду на проверку театра Глориозова, – ответил я, – я из Комитета по искусствам СССР.
Милиционер вернул мне документ и отдал честь.
А я пошел дальше. Совсем забыл, что в эти времена уже начинается тенденция проверять праздношатающихся граждан в рабочее время. Потом это ещё больше усугубится – дневные облавы в магазинах, кафе, проверки гостиниц, кинотеатров.
Ну, ладно, меня хоть миновала чаша сия.
А дома я заглянул в комнату – там Дуся домывала полы. Чтобы не мешать, я тихонько вышел на кухню покурить (каюсь, это уже вошло в привычку, но ничего, вот я скоро уеду в Цюрих и там сразу брошу).
Пообещав себе клятвенно, что да, скоро брошу, я с наслаждением затянулся.
На кухню вышла Белла. Она плюхнула кастрюлю на плиту и подкурила от конфорки.
– Ты чего это тут посреди дня? – удивилась она, – заболел что ли?
– Да нет, – выпустил дым в форточку я, – нужно в театр Глориозова идти, документы забрать, вот решил по дороге домой зайти пообедать.
– А, ну да, – кивнула Белла, – сегодня твоя Дуся с утра бушует.
– Дуся всегда бушует, – вздохнул я. – Зато котлеты у неё выше всяких похвал.
– Ох ты и сатрап, Муля, – покачала головой Белла, и не понять было по её тону, то ли она осуждает, то ли такой комплемент сделала.
Я предпочёл воспринять всё как комплемент.
– А Муза из комнаты так и не выходит, – наябедничала Белла, – как Софрона забрали, так она заперлась и только плачет там. Я же через стенку, мне иногда слышно, как она рыдает прямо, взахлёб.
– И не ест? – спросил я.
– Не есть, – покачала головой Белла.
– Но в туалет же она выходит? Или воды попить? Может, подкараулить её и попробовать поговорить? – предположил я.
