— На Котельнической? — еле сдержал усмешку я.
— На Котельнической! — взорвался Козляткин, — да, двухкомнатная! И имей в виду, Бубнов, ты теперь так просто не отделаешься! Так что с завтрашнего дня приказом будешь начальником отдела кинематографии и профильного управления театров! А сейчас дуй на «Мосфильм» и подпиши уже эти чёртовы акты!
Я покачал головой и с невозможной печалью в голосе душевно сказал:
— Сидор Петрович! Прежде я хочу получить ордер на квартиру. А потом — приказ и всё остальное…
— Ты что, мне не доверяешь⁈ — аж задохнулся от возмущения Козляткин, но я покачал головой:
— Я вам доверяю, Сидор Петрович, как себе. Но система может в последний момент дать сбой, и я останусь и без квартиры, и с удвоенными обязанностями…
Козляткин хотел сказать что-то язвительное, но передумал и лишь покачал головой:
— До конца недели будет тебе ордер.
— Тогда представите меня коллективу как начальника отдела в понедельник, — с довольным видом кивнул я.
Расстались мы не очень довольные друг другом. Нет, я-то был доволен. А вот бедняга Козляткин… я ему сочувствовал. Деваться ему некуда, он уже просёк, что со мной можно получить больше плюшек, чем без меня, и не хотел упустить такой козырь. А я не мог не воспользоваться ситуацией. Иначе будут ездить все, кому не лень.
Ну ладно, раз надо — значит, надо. Пора поближе познакомиться с «Мосфильмом».
Мне собраться — секунда дело. И вот я уже на улице.
Шёл я по апрельской Москве, задумчиво позвякивая в кармане мелочью. Недавно пролил дождь, но вода уже сбежала в канавы, оставляя кое-где на асфальте маленькие чёрные лужицы, в которых кувыркалось и отзеркаливало солнце. Я легко перепрыгивал их. Да, мог бы и обойти, но сейчас было такое настроение, что хотелось вот так — перепрыгивать. От «Мосфильма» до центра — рукой подать, а вот желудок напомнил: с утра — ни крошки (проспал потому и не успел позавтракать). Решил завернуть в столовую по дороге.
Завернул.
Там в это время было ещё безлюдно. Вкусно пахло капустой, гречкой и лавровым листом. В зале — практически ни души. А вот за дальним столиком неожиданно сидел Мишка Пуговкин, уткнувшись в стакан портвейна. Сидел так понуро, будто хотел прожечь в столе дыру взглядом.
Я сильно удивился.
— Миша! — окликнул я, когда расплатился на кассе и подошел к нему с подносом. — Ты чего это среди бела дня? Случилось что? И разве у тебя сегодня нет репетиции!
Пуговкин поднял голову. Глаза красные, как у кролика после весеннего загула.
— Репетиция… — он апатично мотнул головой. — Да кому я нужен? Никто и не заметит.
— Как кому? — я уселся напротив, отодвигая полупустую бутылку и стакан с портвейном подальше. — Я с Большаковым и Козляткиным обсуждал твою роль в советско-югославском фильме. Между прочим, это будет главная роль. Немного комичная…
Я осёкся, обнаружив, что он меня почти не слушает:
— Главная роль… — он безразлично фыркнул. — От меня жена уходит, Муля. С Леной.
Я замер. Лена — его крошка-дочка, в которой он души не чаял.
— Куда уходит?
— Сказала, сначала к подруге. Говорит, в коммуналке жить больше не может. А я что могу сделать? — он стукнул кулаком по столу. — Комната шесть метров, соседи — алкаш да старуха с вечно орущим котом.
Я вздохнул. Знакомо. У меня самого новые соседи не ахти.
— Миш, — начал я, — давай поговорим нормально? У меня комната в такой же берлоге. За ту комнату, что я тебе говорил, я пытался выяснить, но там какие-то мутные люди вселились. Документы не показывают, бухают. Я ещё день-два попытаюсь разобраться. Попрошу Беллу в ЖЭК сходить. Ты держись. Думаю, после роли в советско-югославском фильме, у тебя уже персональная квартира будет…
— Ох, Муля, — он горестно махнул рукой. — До этого проекта ещё дожить надо. А роль… Это вы там у себя порешали. А сейчас, когда все узнают, каждый из режиссёров своего артиста протолкнуть постарается. Мне там ничего и не светит…
— Так сценарий мы под тебя писали…
Сердобольная повариха принесла ещё одну тарелку супа, кивнув на Мишу, мол, пусть закусит хоть. Суп был холодный, но пах изумительно. Только Миша всё равно потянулся за стаканом, проигнорировав суп.
Я ещё немного поуговаривал его, дождался, когда он-таки съест суп и портвейна ему больше не давал.
Из столовой мы вышли вместе. Немного прошлись по улице и разошлись, каждый по своим делам.
И тут я ещё раз убедился, что когда ничего такого не ожидаешь — оно обязательно случится.
И вот да, я шёл по улице дальше, досадуя на Пуговкина, когда буквально нос-к-носу столкнулся… с Надеждой Петровной, маменькой Мули. Она с двумя такими же «светскими львицами» стояла у витрины магазина и возмущённо обсуждала выставленную там радиолу.
При виде меня, она сбилась, запнулась и торопливо сказала подругам:
— Я сейчас!
Затем она рванула ко мне с таким видом, что я уже решил, что меня сейчас будут бить, и уже раздумывал, как бы так аккуратно ей не позволить, чтобы и не обидеть, и не позволить.
Но Надежда Петровна подскочила ко мне и возмущённо сказала:
— Муля! У тебя совесть есть?
