— Работы много, — привычно отмазался я, усаживаясь за столом, — что-то случилось?
— Да вот товарищи составили список дисциплинарных нарушений во время поездки и проживания в Югославии, — пояснил Козляткин, — ты, как руководитель проекта, тоже должен быть в курсе.
— Слушаю, — осторожно сказал я, не ожидая ничего хорошего.
Товарищ Иванов открыл тетрадь и принялся зачитывать список, с именами и фамилиями, а также с теми нарушениями, которые были выявлены.
Мне аж дурно стало.
— Что скажешь? — задал вопрос Козляткин, когда товарищ Иванов дочитал до конца.
— Мда. Дела… — вздохнул я, — А что тут говорить? Есть два варианта. Первый — вызвать всех этих деточек вместе с родителями на собрание. И пропесочить их там по-полной. Пусть родственнички узнают, чем занимались их деточки, которых они насильно воткнули в делегацию.
— Хм… неплохое предложение, — кивнул товарищ Сидоров, — может и помочь.
— Но второе моё предложение лучше, — сказал я, — нужно взять эту тетрадь и сжечь её. И никому ничего не говорить. Высокопоставленные родичи остались довольны, что их отпрысков выгуляли за границей. Вот и хорошо. Их вернули в целости и сохранности? Вернули. Вот и ладненько. Больше мы в Югославию с этим фильмом ехать не будем…
— Ты же говорил, что будете, — перебил меня Козляткин.
— Будем. Конечно будем, — кивнул я, — но то будут совсем другие фильмы, и мы наберём других деточек. А с этими замминистрами и прочими важными людьми незачем ссориться. Думаете они сами не знают, что представляют их детки? Всё они прекрасно знают. И оценят нашу сдержанность. Это моё мнение.
— Товарищ Бубнов, в принципе, прав, — сказал товарищ Иванов, рассматривая записи в тетради. — Их вернули. Больше мы их, надеюсь, не увидим. А тетрадь я сам порву.
— А отдайте её мне, — попросил я, — вам она не нужна. А у меня пусть будет. Вдруг в следующий раз опять этих же попытаются подсунуть, так будет аргументация их не брать.
— А если кто-то тетрадь эту увидит? — недовольно сказал товарищ Сидоров.
— Не увидит! — Заверил его я, — я её дома в сейф положу. Ещё от деда остался.
Из кабинета Козляткина я выходил, словно объевшийся сметаной кот. Пухлую тетрадь я любовно пристроил за пазухой. Ух, ты моя прелесть…
Я устроился в кабинете (повезло, что обе мои коллеги умотали на какое-то мероприятие грамоты выдавать и я был совершенно один). И начал читать. Широкая и довольная улыбка не сходила с моего лица.
Да тут компромата на пять квартир! Если не больше.
И начну я, пожалуй, с Лёли Ивановой.
Я отправился к ней. Лёля сидела в архиве и рылась в пухлых папках.
— Товарищ Иванова, — позвал её я, — можно вас на минуточку? Там товарищи Иванов и Сидоров пришли. Нужно обсудить вопросы по результатам нашей делегации в Югославию. Но это недолго.
Лёля отложила парки и удивлённо посмотрела на мня. А остальные женщины — с любопытством.
Я кивнул на дверь. Лёля вышла.
— Чего тебе? — сердито сказала она, — я ничего придумать не могу.
— Пошли, — коротко велел я, — это займёт пять минут.
Лёля, недоумевая, поплелась за мной.
Мы вернулись в мой кабинет, и я показал ей запись в тетради.
— Что это? — испугалась она, вчитавшись в рукописные строчки. — И где Иванов и Сидоров?
— Это и есть результат того, что товарищ Иванов и Сидоров действительно приходили к Козляткину. И это их тетрадь. И они собираются сделать показательную расправу на общем собрании.
— Ой! — пискнула Лёля и слёзы брызнули из её глаз.
— Вот только не реви! — строго шикнул на неё я, — я выпросил эту тетрадь, чтоб провести предварительное обсуждение с фигурантами этих записей.
— Дай я всё прочитаю! — попыталась вырвать тетрадку из моих рук Лёля.
— О тебе запись только тут, — сурово сказал я, — остальная информация конфиденциальна. Ты уверена, что точно хочешь влезть во всё это?
Я прищурился и многозначительно на неё посмотрел.
— Не хочу… — сказала Лёля, — я хочу уехать к Петеру.
— В общем, сама видишь, что ситуация очень сильно осложнилась, — сказал я, — так как на тебя появился компромат, что делает практически невозможным твой выезд за границу. Сама понимаешь же. То и цена вопроса удваивается.
Лёля тяжко вздохнула. Она понимала, что я абсолютно прав, но её природная жадность не давала ей возможность согласиться.
— Но ты же меня любишь, Муля, — сделала последнюю неуклюжую попытку она, но, увидев моё скептическое выражение лица, тут же поправилась, — то есть, я хотела сказать, что ты хорошо ко мне относишься. Вон ты мне сколько помог…
— Но ты же не думаешь, что я тебе всё время должен помогать бесплатно? — поморщился я.
Судя по лицу Лёли, именно так она и думала.
— В общем, Иванова. — подытожил свою речь я, — заключаем договор. Я помогаю тебе избавиться от компромата и помогаю выехать в Югославию. Так?
Лицо Лёли вспыхнуло радостью. И она быстро-быстро закивала.
— Ты же взамен организовываешь мне две путёвки в Алушту. На чьё имя, я тебе потом скажу. Кроме того, ты оформляешь документы на свою дачу в бессрочное пользование. На того человека, что я скажу.
— Но у меня дача почти десять соток! — всплеснула руками Лёля. — И там есть домик, свой колодец и подвал.
