Еще в эпоху Центра в Улей допускались те, кто имел статус не ниже УЗ-5. После Революции цифирная градация граждан была упразднена, но простому смертному доступ в Улей был по-прежнему закрыт. Многочисленные входы в эту внутреннюю систему коммуникаций охранялись. Еще Главный администратор, став добровольным затворником, начал вялотекущие работы по отделению Улья от основного Муоса. Прознав о грядущем Крахе, Жанна через Советника осуществляла проект полной изоляции Улья. Все выходы на Поверхность, кроме Шлюзовой, были заварены, замурованы и замаскированы изнутри и снаружи. Почти все подземные ходы и туннели, ведущие в Улей, также были замурованы или завалены. В трех оставленных строились мощные железобетонные двери, а также монтировалась система экстренного обвала, которая должна была закупорить и эти проходы, в случае если двери снаружи все же будут взломаны.
Одновременно со строительными работами осуществлялся завоз из поселений огромных количеств сушеного картофеля, зерна, копченого мяса, медикаментов, льняной ткани, которыми заполнялись многочисленные склады Улья. Эти приобретения делались за счет непомерных налогов, установленных поселениям Инспекторатом. На работах по ограждению Улья от внешнего Муоса задействовали каторжан и рабочих со всего Муоса. Причем с последними расплачивался станок, штамповавший ничем не обеспеченные муони только для Инспектората, порождая пока еще не очень заметную инфляцию.
По планам официального руководителя психологической службы и неофициального главы всей Республики, в день Краха последние входы должны были быть закупорены, и Улей остался бы выживать сам по себе, со своими припасами, своей электроэнергией, своими мастерскими. Жители Улья смогли бы даже после истощения продовольственных запасов долгое время обходиться без выхода на Поверхность благодаря обширным оранжереям, а те освещались электроэнергией, в избытке производимой электростанцией, которая будет работать теперь на Улей.
У поселений, оставшихся вне Улья, лишенных центрального управления, электроэнергии, производственных мощностей и научных кадров, шансы на выживание были на порядок меньше.
Вера почувствовала неладное, еще когда подходила к двери каторги. Ее обоняние безошибочно идентифицировало запахи крови и горелого мяса. На входной двери поверх блеклой трафаретной надписи «Каторга «Динамо» красовались свежевыцарапанное изображение черепа и надпись «Смерть всем!».
Вера осторожно постучала в металлическую дверь. Не открывали долго, кто-то внимательно всматривался в глазок. Потом как-то нехотя лязгнули засовы, и дверь медленно отворилась. Нескольких секунд Вере хватило, чтобы понять в общих чертах, что произошло на каторге за последние дни. Горстка мужчин и женщин в грязных лохмотьях, очень изможденных, но без видимых признаков мутаций, встречала ее, вооружившись палицами и дрянными арбалетами, недвусмысленно нацеленными на Веру. То, что надсмотрщиков нигде видно не было, а их оружие оказалось в руках людей, еще недавно обитавших здесь в качестве узников, свидетельствовало об одном – на каторге произошел бунт, и узники захватили ее. Впереди стоял здоровенный одноглазый мужчина, причем по еще гноящейся пустой глазнице, которую тот не позаботился закрыть повязкой, было понятно, что глаза он лишился совсем недавно. Этот увалень держал две самые большие палицы – по одной в каждой руке.
– Ты кто? – прошипел увалень Вере в лицо, и ужасный смрад из его рта обдал Веру.
– Я следователь Республики, – как можно спокойнее ответила Вера.
Самым правильным в данной ситуации было бежать, и бегство ей, конечно, удалось бы, учитывая физическое состояние этой банды, но поступить так Вера не могла.
– Зачем? – произнес одноглазый, и Вера сама додумала окончание его вопроса: «Зачем ты пришла?»
– Мне нужен один человек, я его забираю…
Вера поняла: легенда о том, что этот человек нужен следователю для допроса, могла сработать в обратную сторону – тем, кого сюда отправили следователи, такое требование наверняка не понравится.
– Кто?
– Вячеслав из Университета.
– Мы не отдаем никого.
– Он не будет против уйти со мной.
– Ну иди, отдай оружие и иди…
