Примерно неделю назад их перестали выводить на работу. Потом уменьшили и без того скудный паек. Надсмотрщики, которых без Вериного прихода стало почему-то намного меньше, нервничали. Что-то творилось неладное, причем это происходило вне каторги, раз в них перестали нуждаться и забывали их кормить. На третий день надсмотрщиков осталось только пятеро, остальные, похоже, сбежали. Те, которые остались, были на взводе. Они перестали давать еду, которой на каторге почти не осталось, и совсем прекратили выпускать из камер узников, которые с каждым часом становились все более злыми и неуправляемыми. Тогда кто-то из каторжан стал переговариваться с делопроизводителем, которая ползала по коридорам и к которой надсмотрщики привыкли. Та стащила у надсмотрщиков ключи от камер и, улучив момент, открыла одну из них. Каторжане вырвались оттуда и открыли другие камеры.
Первым делом каторжане стали срывать злость на надсмотрщиках. Узники превзошли своих бывших мучителей в садистских издевательствах. Последний из них умер через сутки – и все это время от него не отходили каторжане, которые с каким-то безумным упоением придумывали для него все новые и новые мучения. Большинство из них даже не воспользовалось предоставленной им свободой – лишь меньше половины освобожденных ушли в тот день с каторги.
– А ты почему не ушел? – кричала сквозь завывание вьюги Вера.
– Да из-за отца Василия, помнишь, я тебе рассказывал про священника. Он вступился за надсмотрщиков, влез в толпу, не давая их мучить. И этот, который Увалень, его избил, из-за чего у отца Василия случилось сильное сотрясение мозга, он не мог идти, ну а я не мог оставить этого необыкновенного человека. И кстати, после того, как это произошло между Увальнем и отцом Василием, многие отстали от надсмотрщиков и ушли с каторги. А когда отец Василий смог подняться на ноги, нас оттуда уже не выпускали.
Не успел умереть последний надсмотрщик, а Увалень объявил себя паханом каторги и заявил, что с нее теперь никто не уйдет. Тут же он сломал шеи двум или трем недовольным сменой власти и так утвердился в качестве правителя этого отстойника. Упившись кровью и мучениями надсмотрщиков, каторжане скатились к состоянию нелюдей. Тут же в голову им пришло решение продовольственной проблемы – они стали съедать тех, кто лежал в камерах для неработающих инвалидов, переименовав эти помещения в «Мясосклад № 1» и «Мясосклад № 2». Но Увальню мало было насытиться самому и насытить свое озверевшее окружение. Ему хотелось перестроить под эти звериные правила поведение всех обитавших на каторге. Когда он заметил, что кто-то, помирая от голода, все же отказывается есть человечину, он с помощью своих прихвостней построил всех в ряд в длинном коридоре каторги и провел личный обход строя с котелком. Его помощник всаживал в рот каждому в строю ложку с варевом, и они дожидались, пока это не будет проглочено и проглотивший не покажет язык, доказав, что во рту у него ничего не осталось. Если кого-то после съеденного рвало, процедура повторялась до тех пор, пока Увалень с помощником не убедятся, что человечина осталась в желудке проверяемого на лояльность к людоедским правилам. Восемь человек отказались – их закрыли в камеру.
На следующий день с отказниками процедура повторилась. Расчет Увальня подтвердился – двое не выдержали голода и приняли эту страшную пищу. На следующий день сломалась еще одна женщина. Но еще днем позже все пять оставшихся отказников, едва державшихся на ногах, преодолели испытание. А потом от голода умерла одна из них. Тогда отца Василия, сочтя его зачинщиком этого неповиновения, подвесили на цепи и стали избивать. Кто-то предложил съедать его понемногу, и ему отрезали сначала ступни, потом голени, а потом и бедра. Сколько мог, он молился; молился за этих людей, ставших нелюдями.
Еще когда отцу Василию отрубали ступни, один из четырех отказников попросил выпустить его – он сам подошел к чану и под радостное улюлюканье других людоедов съел так много, что от резкого перенасыщения умер прямо там, возле чана, и уже на следующее утро сам угодил в этот же чан.
– В камере остались только я и Виола. Отец Василий еще до того, как его забрали от нас, ее окрестил. Она ж молоденькая совсем, из того поколения, когда крестить детей перестали. Он же ее исповедовал и меня тоже. Поэтому она была совершенно спокойна. Вот ведь какая девушка – мы ее считали хуже всех, раз она с надсмотрщиком жила, а оказывается, все наоборот. Ей непременно надо было пережить тот год, на который она была осуждена за воровство. А воровала она для своих двух маленьких сестер-инвалидок. А вот переступить черту человечности не посмела, в отличие от тех, кто еще недавно ее презирал. Потом вытащили Виолу. Видела, что с нею сделали? А потом и меня…
