Планам покойной Жанны на полную изоляцию Улья реализоваться было не дано. Крах начался слишком рано, когда работы по постройке железобетонных ворот и систем экстренного обвала ходов еще не были завершены. Эти три входа до сих пор перекрывались хлипкими дверями, наспех построенными баррикадами и усиленными дозорами асмов. Асмами себя называли члены созданного генералом Дайнеко нового вооруженного формирования – Армии Спасения Муоса (АСМ), состоявшей из бывших штабных офицеров, немногих оставшихся убров, армейцев и большого числа новобранцев. Дайнеко для поддержания своей диктатуры осуществил почти поголовный набор в АСМ мужчин, оставшихся в живых после чисток и не сбежавших от мобилизации из Улья. В ближайших поселениях, где был «восстановлен порядок», также отбирали самых сильных юношей и мужчин и добровольно или под угрозой казни обращали в асмов.
Самый большой вход в Улей шел прямо со станции Площадь Независимости, самого многолюдного поселения Муоса. Поэтому Вера пришла именно сюда. Это была территория Деспотии Дайнеко.
На подходе к станции Площадь Независимости Вера встретила беженцев и, наспех побеседовав с ними, узнала, что возглавленная лично Дайнеко АСМ ушла «наводить порядок» на восточные станции. По слухам, войска генерала встретили ожесточенное сопротивление на Академии наук, однако о дальнейших событиях мнения были противоречивы: не то все повстанцы были разбиты, не то армию генерала окружили и уничтожили до последнего солдата. На входе на станцию ее встретили четверо дозорных из АСМ. Один из них – бывалый вояка из числа армейцев, трое – новобранцы. Армейца Вера узнала, он ее – нет. В резервации она переоделась в мужскую, скорее даже подростковую одежду. В кепке с лихо натянутым козырьком, с короткой стрижкой и пацанской походкой она была похожа на сорванца, а не на объявленного вне закона и подлежащего уничтожению следователя.
– Куда ты идешь, дитятко? – спросил парень, возрастом едва ли старше Веры.
Униформы ему, как и большинству асмейцев, пока не выдали – только меч, арбалет и красную повязку с белыми буквами: «АСМ».
– Я, этава, к генералу иду. Этава, в армию, значит, поступать.
– Ты – в армию? – надменно спросил юнец, издевательски потянув козырек кепки Веры вниз.
Другие асмейцы заржали.
– Тупай отсюда, пока по жопе тебе не нашлепали.
– А ты, этава, нашлепай.
– Не понял?
– Давай на разы, аль сцышь?
– Ты чего, совсем страх потерял, придурок малолетний?
Но слова были сказаны, асмейцев раззадорила задиристость незнакомого им пацана, идущего вступать в армию, и они не прочь были потешиться над дурачком.
Через три секунды остановивший Веру асмеец лежал на земле, обезоруженный и пристыженный. Пять секунд Вере понадобилось на второго новобранца. Тогда ею заинтересовался армеец. Вера дала ему возможность восстановить честь новой армии – билась в треть силы, намеренно пропуская несильные удары. Когда же через три минуты Вера все же упала на пол, сымитировав легкий нокдаун, она произнесла восхищенным голосом:
– Этава, дядь, а меня научи драться так. Я с тобой вместе воевать хочу.
– Да ты, пацанчик, и так неплохо дерешься. Где ж так научился?
– Батя научил давненько, Солопа я сын.
– Солопа? Из Спецназа? Знатный вояка. А где ж он сейчас? Говорят, в Черной Пятерке?
– Этава, дядь, не велено говорить мне. Так возьмете?
– Ну, я сам не беру – невелика шишка. А вот пропуск тебе выпишу, на входе в Улей покажешь, скажешь, что Пивень тебя направил на вербовку в АСМ. Там получишь оружие, повязку, скажи, что ко мне хочешь идти. Немного подшлифуем кое-что в тебе и повоюем.
Вера весело побежала на Площадь Независимости, слыша за спиной, как Пивень отчитывает своих бестолковых и неумелых подчиненных, приводя в пример «Солопова сына», который, еще не попав к нему в подчинение, стал его любимчиком.
Признаки нового порядка были видны сразу при входе на станцию. На видном месте под потолком висели поднятые на цепных блоках несколько мужчин и женщин с перерезанными глотками. К трупам были подвязаны таблички с надписями: «Я – бунтарь!», «Я – дезертир!». На всегда многолюдной ранее станции людей было совсем мало: торговля прекратилась, не было приезжих, своих также стало меньше, а те, кто остался, предпочитали отсиживаться в своих квартирках. Лишь несколько молоденьких асмейцев прохаживались по коридору, удерживая руки на рукоятках мечей. Кругом была грязь, валялись разбросанные бумаги, книги, мусор. Двери некоторых квартирок были распахнуты настежь, все более-менее ценное оттуда было вытащено, а не ценное разломано и разбросано. Несвойственная этой станции тишина едва нарушалась шагами асмейцев да редкими приглушенными разговорами в квартирах и конторах.
