Вырвавшись из Цестодиума, Вера прибыла в следотдел, написала рапорт и сразу же направилась в Резервацию. Штаб настаивал на проведении операции по удалению червя в Госпитале, но Вера свою жизнь и здоровье доверяла только врачу из Резервации. Сама операция по извлечению паразита прошла удачно, но как только Вера пришла в себя, начался приступ. Впрочем, Джессика о такой возможности предупреждала – то, что она почерпнула из записей врачей и ученых, исследовавших когда-то плененных ленточников, давало неутешительные прогнозы. Паразит, посылая в мозг сигналы, программировал его на то, что при их прекращении мозг должен остановить свою работу, и носитель умирал вместе с червем от внезапного паралича внутренних органов. Вера была особенным пациентом, не сдавшимся червю, да и те снадобья, которые Джессика скормила Вере перед ее уходом на задание, должны были подавить активность паразита. Но полной гарантии того, что удаление пройдет без последствий, Джессика не давала. Чтобы снизить риск, она убивала червя постепенно, дважды в день делая Вере болезненные инъекции прямо в раневой канал раствором с постепенно повышаемой концентрацией опия, антибиотика и яда. И все-таки, когда все угасавшие импульсы от червя совсем перестали поступать в привыкший к ним мозг, это вызвало у Веры шок.
Это случилось задолго до того, как опийная анестезия должна была отпустить Веру. Ее пробудило чудовищное чувство одиночества, безнадеги, отчаяния, не совместимого с человеческой жизнью. Сбитый с толку мозг дал сбой во всех своих отделах, вызвав кошмарные зрительные, звуковые и осязательные галлюцинации. Палата вытянулась в длинный мрачный туннель и стала наполняться пронизывающим до костей холодом. Зловещий шепот со всех сторон вторил: «Убийца! Убийца! Убийца!». Невидимые липкие руки толкали и щипали ее. Вера поднялась с кровати и побежала вглубь туннеля. Адский хохот сопровождал ее бег. Она чуть не столкнулась с Зозоном, который так и стоял, как она видела его в последний момент, держащимся руками за кровоточащий порез на шее. Он выкрикнул, обращаясь к Вере: «Мы все бежим по туннелю, в конце которого – смерть», – и захохотал. Вдруг его лицо, туловище, руки начали шевелиться, словно взболтанный кисель; натянувшаяся кожа местами разорвалась и из разрывов выпадали черви, пожиравшие Зозона изнутри. Уже скоро на месте Зозона выросла куча, кишащая червями, быстро расползающимися в стороны. Ей надо было бежать дальше, и она попыталась обойти кучу, но босые ноги наступали на ползущих червей, отчего они противно лопались, разбрызгивая по сторонам слизь. Сотни детских голосов заорали: «Не надо, мама!». Боясь двинуться с места, Вера присела и увидела, что это не черви, а тысячи крошечных человеческих младенцев копошатся на полу; а там, где она только что прошла, остались кровавые пятна, расплющенные трупики и полураздавленные тела младенцев. Они плакали, кричали: «Не надо, мама!», – а истеричный крик темноты «Убийца! Убийца! Убийца!» сверлил насквозь душу Веры.
Вере хотелось умереть – она закричала и очнулась. Сознание вернулось, но с ним пришла и депрессия, невыносимая, ломающая волю и отбивающая желание жить, двигаться и думать. Еле шевелящиеся в этом апатичном клейстере мысли возвращались к тому, чего она уже не чувствовала в своей шее – она начинала сожалеть, что избавилась от червя. В красном сумраке отвращения к жизни иногда возникало лицо Джессики, пытавшейся поговорить со своей заторможенной пациенткой, но та не хотела общаться ни с кем, и ей было абсолютно все равно, что с ней происходит сейчас или будет происходить дальше. Лишь на следующий день голодный спазм в желудке побудил Веру думать, и она через силу стала выплескивать жижу безволия из своего сознания. Она заставила себя спросить Джессику о том, что с нею происходит, но та лишь пожала плечами, предложив ей немного опия или обратиться за помощью к инспектору-психологу Жанне, с которой успела пообщаться в начале Вериного задания. Для Веры и то, и другое было неприемлемо. Тогда Джессика ограничилась какой-то настойкой из плесневых грибов, и Вере постепенно становилось легче. Но потом случилось еще три приступа, причем один из них – в тот момент, когда Вера шла по палате; она упала и свернулась в позе зародыша, пролежав так в течение нескольких минут с открытыми глазами и перекошенным лицом. Как ни пыталась Джессика привести ее в чувство, ничего не получалось, а когда все-таки Вера очнулась, очередная волна депрессии накрыла ее на несколько часов. Впрочем, промежутки между приступами становились больше, и каждый последующий переносился все легче.
Джессика проводила Веру до выхода из Резервации.
– Пока, подруга.
