За последнее время у нее было настолько мало положительных эмоций, что эта случайная или неслучайная встреча с близнецами ее действительно обрадовала. Она даже вновь почувствовала себя их командиром и с показной строгостью потребовала срочно удалиться с этого места, где они наделали столько шума и куда в любой момент могли нагрянуть враги или хищники. Паха и Саха с полной готовностью выполнять любой приказ своего командира шли за ней, перешептываясь между собой:
– Казаў цябе, цетка Вера да дзігераў вернецца, а ты кажаш: «не-не, яна – следчы».[3]
– Ты не казаў, што яна да дзігераў вернецца, ты толькі казаў, што мы яе сустрэнем.[4]
Когда они нашли безопасное место и уселись на пол вокруг светляка, близнецы не сводили глаз со своего кумира. Постоянно перебивая друг друга, они рассказали свою невеселую историю. После ухода Веры удача перестала сопутствовать республиканцам в войне с диггерами. Впрочем, это уже сложно было назвать войной. Бесконечное брожение по многоуровневым запутанным переходам диггерского ареала в поисках неуловимого врага. Случались редкие удачи найти стоянку диггеров, как правило, хорошо укрепленную. А после этого шли долгие месяцы осады, пока инженеры и рабочие перетащат тяжелое оборудование, установят его и приведут в действие. А потом еще месяцы, пока долбильные установки, постоянно перегревающиеся и ломающиеся, проковыряют дыру в метровой железобетонной стене или двери из литой стали. И это были неспокойные месяцы – в мокрых туннелях кишели агрессивные хищные насекомые и кровососущие черви. Диггеры то и дело совершали нападения на подходах к лагерю осаждающих, а иногда врывались в их лагерь, в считанные секунды выводя из строя оборудование, а затем бесшумно исчезали, оставляя после себя лишь трупы. Когда же долгожданный момент пролома наставал, часто оказывалось, что внутри никого нет. Лишь издевательски оставленный открытым лючок из укрытия в какой-нибудь потайной лаз свидетельствовал о том, что все это время десятки спецназовцев, армейцев, инженеров и рабочих, убивая свое здоровье и жертвуя жизнями, скреблись в никуда.
Но при последней осаде, в которой пришлось участвовать Сахе и Пахе, республиканцы изменили способ борьбы с диггерами. Из Центра притащили новый агрегат с гигантским сверлом. Он тоже регулярно ломался, но уже через несколько дней, а не месяцев, как раньше, дверь была просверлена, правда, отверстие было совсем маленьким – туда едва можно было просунуть руку. Но руку внутрь совать никто не собирался. Пришли штабные военные в скафандрах и раздали похожие скафандры осаждавшим армейцам и убрам. В отверстие просунули шланг, соединенный с баллонами, открыли в баллонах вентили. Даже через шлемы скафандров еще ничего не понимающим Сахе и Пахе было слышно шипение, с которым газ врывался в убежище диггеров. Потом из-за двери через это же отверстие послышались надрывный кашель, крики и хрип. А потом осипший женский голос из последних сил прокричал прямо в дыру:
– Де… тей… вы… пу… сти… те…
И очень медленно, немеющими руками, изнутри стали отодвигать запоры. Майор, руководивший операцией по травле диггеров, с чувством выполненного долга и легкой усталости спокойно сообщил офицеру спецназа:
– Теперь ваша работа…
Убры уже напирали на дверь снаружи. Когда дверь открылась, то в свете направленных прожекторов они увидели трупы взрослых диггеров вперемешку с детьми. Одна женщина, возможно, та, что кричала в дыру, стоя по колено в стелющемся по полу дыму, уставилась уже ничего не видящими кровоточащими глазами на прожектор и держала в руках младенца. Когда она падала, Паха схватил ребенка на руки и побежал с ним в переход, подальше от этого отравленного убежища. Мальчик еще несколько раз хрипло вздохнул у него на руках, а потом у него изо рта потекла кровавая пена.
Паха, едва сдерживая эмоции и, может быть, слезы, говорил:
– Я, цетка Вера, часам бачу тыя вочкі маленькія, крывею залітыя. Глядзіць той хлопчык на мяне нават зараз, і колькі жыць я буду – будзе ее на мяне глядзець. Хіба ж гэта вайна, цетка Вера? Гэта ж бойня![5]
Саха с не меньшей болью, чем его брат, в сердцах добавил:
– Ну каму трэба гэта вайна? Дзігеры ж нікога тады не чапалі ў Верхняй Стэпянцы – Антончык нам казаў, а ен ніколі не хлусіць. А калі б і падраліся яны калісьці з кімсьці – пакалацілі б мы іх трохі ды разышліся б у бокі…[6]
