«Самой серьезной преградой, разумеется, по-прежнему остается ограничение человеческого мозга. Если бы я мог сконструировать достаточно изощренную электронную вычислительную машину, я бы рассчитывал результаты практически в реальном времени, а впоследствии и быстрее. Только тогда я получу полноценную машину предсказаний».
Щелчок пальцами, и я снова в кабинете Барассини.
— А! — говорит Барассини. — Метеоролог, а не мета-хронолог. Теперь я понимаю.
Я не имею ни малейшего представления, о чем он.
Цай сидит за столом, разгадывает кроссворд и лопает жвачку. Боже, как она отвратительна: все, что я ненавижу в женщинах, — в одном тошнотворном мешке плоти. И почему у нас с ней все закончилось вот так?
— Вау, — говорит Барассини, — значит, давай еще раз.
Метеоролог смотрит, как его анимированная версия думает и делает точно то же, что он сам, как мы видели, думал и делал ранее.
— Да. Теперь это предсказано компьютером, который продолжает развивать его изначальные расчеты для эксперимента с аэродинамической трубой. Все это — последствия листика, ударившегося о стеклянную стену.
— Ум за разум заходит, — говорит Барассини. — Как будто будущее можно предсказать во всей его полноте по любому отдельному моменту.
— Э-э, ну да, а я о чем.
— Тогда «мета-хронолог» здесь тоже подходит, ты заметил?
— Конечно, заметил. За кого ты меня…
Цай перебивает:
— Кто-нибудь знает слово? Тридцать одна буква, боязнь…
— Гексакосиойгексеконтагексафобия! — выпаливаю я, пока меня никто не опередил.
— Правда?
— Боязнь числа шесть-шесть-шесть — такой вопрос, правильно? Я прав? Прав? Отвечай!
— Да.
— Гексакосиойгексеконтагексафобия. Г-е-к-с-а-к-о-с-и-о-й-г-е-к-с-е-к-о-н-т-а-г-е-к-с-а-ф-о-б-и-я.
— Откуда знаешь?
— Однажды я написал чрезвычайно длинную монографию на тему — а также с применением — чрезвычайно длинных слов под названием, если правильно помню, «Хоть горшком назови, только в печку не сажай? Не все так просто! Краткая история способности слов причинять вред с акцентом на чрезвычайно длинных словах, поскольку боль, причиненная чрезвычайно длинными словами, становится все мучительнее по мере того, как слогов накапливается все больше, больше и больше» для «Журнала гиппопотомонстросескиппедалофобии» — это, как вам может быть известно, боязнь чрезвычайно длинных слов, на случай, если вам неизвестно. Вот откуда я знаю. Вдобавок в колледже, а именно в Гарварде, моей второй специальностью были исследования числа зверя. Число зверя — шесть-шесть-шесть, хотя на самом деле шесть-один-шесть, которое — возможно, неслучайно — совпадает с почтовым индексом Нижнего полуострова Мичигана, который — возможно, неслучайно — однажды был почтовым индексом Бетси Девос и ее злого брата Эрика Принса[147], которых я зову Бетси Дьявос и Эрик Принц Тьмы соответственно.
— Вау, — говорит она. — А повтори еще раз?
— Г-е-к-с-а-к-о-с-и-о-й-г-е-к-с-е-к-о-н-т-а-г-е-к-с-а-ф-о-б-и-я.
— Как тебе ящик с носками? — спрашивает Барассини, пытаясь, полагаю, сменить тему.
— Хм-м?
Я потерялся в воспоминаниях. В памяти встают случаи из курса исследований числа зверя. Старый, доброжелательный и ворчливый профессор Демаркус с его старческой доброжелательной ворчливостью вечно требовал от нас работать на пределе.
— Третья книга Маккавейская, 2: 29[148], — выкрикивал он. — Современные параллели?
И мы все расчехляли свои логарифмические линейки, вычисляя как бешеные.
— Штрихкоды? — говорил один из нас — наверняка подхалим Макдугал.
— Точно так, Макдугал, — отвечал Демаркус с блеском отцовской любви к Макдуталу в глазах.
— Как ящик с носками?
— Что?
— Ящик? С носками? Как?
— А. Да. Хорошо.
И воспоминания о Демаркусе вмиг исчезают, почему-то в буквальном тумане. Теперь я задумался, что в прошлом отдал бы все, лишь бы спать в ящике для носков Цай, среди ее носков. Сейчас ее ящик прямо по соседству с тем, где сплю я, и между ними окно, но мне все равно. Я смотрю под стол, на ее ноги в носках. Ничего не чувствую. Просто ноги. Ужасные, чудовищные человеческие ноги. Я уже не чувствую ничего ни из-за чего.
Можно говорить что угодно, но в сухом остатке я старик, который спит в ящике для носков гипнотизера. Не так я в детстве представлял свою жизнь.
Я думал, что буду успешным: врачом, юристом, честным руководителем — тем, кто творит в мире добро, кем бы гордились родители. Страстным, ценимым, добрым. Даже, может, простым плотником — тем, кто работает своими руками, чтобы сделать что-то полезное. Иисус, конечно же, был плотником; стыдиться тут нечего. Кто-то же сделал этот комод. Кто-то сделал его таким большим, что он вмещает съеживающегося человека, — возможно, зная, что однажды комод по этой самой причине понадобится маленькому сломленному человечку, зная, что однажды комод может спасти жизнь.
Барассини желает спокойной ночи и задвигает ящик.
