В темноте я засыпаю и оказываюсь, как и каждую ночь, в городе брейнио, созданном Аббитой. Ее, конечно, здесь больше нет. Это шелуха сна, забытые остатки. Я обыскиваю пустые здания безо всякой надежды встретить ее вновь. Хотелось бы видеть и другие сны. Любые другие, но по ночам — это моя тюрьма: пустой город, ящик для носков, профессиональный провал.
Глава 55
— Рассказывай, — говорит Барассини, выдвигая ящик ровно в 7:00.
Ночь. Как часто бывает в гастролях, Мадд и Моллой оба вместились на одну кровать в каком-то клоповнике.
— Бад?
— Да, Чик?
— Мне не спится. Можешь чуть-чуть подвинуться?
— Некуда. Я и так на краю.
— Я весь издерганный.
— Считай овец.
— Овцы то и дело прячутся за амбаром.
— За каким амбаром?
— На ферме, которую я себе представляю.
— Ну, не представляй амбар.
— На всех фермах есть амбары.
— Просто представь овец в поле.
— А как же деревья?
— А что деревья?
— В полях есть деревья.
— И?
— Овцы могут прятаться за ними. Если они тощие. Овцы, не деревья.
— Представь луг без деревьев.
— Большие камни?
— Нет.
— Ладно. А овцы могут забрести за линию горизонта?
— Там забор.
— Точно не можешь малость подвинуться?
— Не могу, Чик. И так уже левая нога свесилась с кровати.
Долгая пауза.
— Не хочешь поговорить? — спрашивает Чик.
— Мне надо выспаться.
— Можно поговорить всего минутку? У меня есть идея.
— Только минутку.
— Слышал о фильме «Лоуренс Аравийский»?
— Конечно. Большой хит.
— И знаешь, что Эбботт и Костелло сняли фильм про Иностранный легион?
— «Эбботт и Костелло в Иностранном легионе». Конечно.
— По-моему, он не так называется.
— Так.
— Неважно. Ты не прав, но неважно, я тут думал…
— Я прав.
— Неважно. Я тут думал: что, если мы снимем свою версию фильма про пустыню. Вот Хоуп и Кросби сняли.
— «Дорога в Марокко».
— Нет.
— Да!
— Неважно…
— Он называется «Дорога в Марокко».
— Неважно. Это успешный жанр для пародий.
— Ладно.
— Я подумал, что можно назвать «Клоуны Аравийские».
— Ладно.
— Мы будем клоунами.
— Я понял.
— Игра слов на основе «Лоуренса Аравийского».
— Я понял.
— Что думаешь?
— И это вся идея?
— Верблюды. Фески. Ну, знаешь. Все такое. Полный набор.
— Кто нам даст денег на пустынный эпик, Чик? Мы не можем собрать даже «Элкс-Холл» в Зажопвилле, штат Айова.
— Мы снимем задешево. В песочнице.
— То есть в детской песочнице?
— Конечно. Крупные планы, съемка сверху. Никто и не поймет.
— Ты не очень-то все продумал, Чик.
— Еще стоит обмозговать детали, это точно.
— Да.
— Я человек идей. Широкие мазки. Ты работаешь с деталями.
— Например, как вместить верблюда в песочницу?
— И еще где взять пару дешевых фесок.
— Мне надо выспаться, Чик.
— Карликовые верблюды? Бывают такие? Я сейчас просто набрасываю.
— Обсудим завтра.
— Мне не спится. Кажется, будто я на грани чего-то важного.
— Насколько близко?
— Настолько.
— Ты просто говоришь «настолько». Ничего не показываешь.
— Темно же.
— Не так темно, чтобы я не видел, что ты ничего не показываешь.
— Ладно. Вот
— Ладно.
Следующий день, и я возвращаюсь к себе в квартиру с жареной свининой на леске удочки. Доминик все еще в дверях. Я болтаю у него перед носом куском свинины для мотивации. Работает. Он высвобождается из двери с хлопком пробки из-под шампанского, хватает свинину, а я проскальзываю между его ног в квартиру, захлопываю дверь и задвигаю двадцать три (двадцать три?) засова. Приваливаюсь к двери с одышкой, пока Доминик колотит и требует его впустить. Не впущу. Больше ноги его тут не будет. Я просижу в этой комнате взаперти, пока он не сдастся и не уйдет.
Стук продолжается днями, с восьмичасовыми перерывами, пока мы оба спим. Я пишу на электронную почту Себастьяно с вопросом, ищет ли он еще жилье. Сейчас его нож боуи меня не так волнует. Ответа я не получаю. Возможно, он уехал.
Даже в уединении среди стен собственной квартиры меня находит мир забавных мучений. Постоянно орет без зримых причин детектор дыма, пока я не замечаю, что курю и что в пепельницах по всей квартире и у меня самого в руках — другие закуренные сигареты. Тушу их, потом залезаю по трем поставленным друг на друга стульям, чтобы вынуть батарейку из сигнализации. Стулья рушатся раньше, чем я достигаю цели, и я падаю, снова угодив головой в мусорную корзину. Со второй попытки получается, потом я снова падаю, но в этот раз с батарейкой в одной руке и по какой-то необъяснимой причине с новозакуренной сигаретой — в другой. На сей раз я угодил головой в стойку для зонтиков в виде слоновьей ноги. У меня даже нет стойки для зонтиков в виде слоновьей ноги. Откуда она взялась? Я встаю, замечаю свое отражение в зеркале в прихожей, все еще со стойкой для зонтиков на голове, будто шляпой тамбурмажора. Мне нужно утихомирить мысли, разум. Нужно прекратить двигаться, перестать быть жертвой обстоятельств.
