Муравечество полностью

В тюремной камере Гитлера в Ландсберге с хлопком волшебным образом появляются Мутт и Мале, два младенца. Скоро они прославятся по всему миру как die magischen kinder von Hitler[126] и источник утешения Адольфа в заключении (более того, он посвящает «Майн Кампф» «моим маленьким фрикаделькам»). На то время закон в Германии дозволяет заключенным «оставлять себе все, что падает на пол их камеры и находится там по меньшей мере пять секунд», — так называемое fünf-sekunden regel. Хотя Гитлер обожает мальчишек, с ними хватает забот, так что после выхода из тюрьмы их воспитание перекладывается на домохозяйку Гитлера, Анни Винтер.

— Мои маленькие смешные jugend, — говорит она, — вечно паясничаете. Может, отдать вас в ученики великому немецкому комику Людвигу Шмитцу. Что, хотите?

— Кто такой Людвиг Шмитц? — спрашивает Мутт.

— Вы же помните персонаж онкеля Эйтерна[127] из Die Addams Familie в «Европахаус»?

— Ой, он такой смешной! — говорит Мале.

— Glatze![128] — добавляет Мутт.

Шмитц соглашается взять мальчуганов под крыло. Придумывает для них дуэт в стиле его собственных пропагандистских нацистских комедий от Tran und Helle[129], и у мальчишек проявляется талант; они как будто рождены для выступлений. Сам фюрер, давно надеявшийся самолично совершить вылазку на территорию нацистской комедии, прозвал их дуэт Blut und Boden[130].

— Смех — лучшее лекарство, — часто говаривал он.

Но Blut und Boden показали плохие результаты на своей целевой аудитории — гитлеровской молодежи от двенадцати до восемнадцати лет, чью реакцию на мальчишек один подросток резюмировал так: «В том, что ты юный нацист, нет ничего смешного, и уж точно нет ничего смешного, если ты не юный нацист. Ergo[131], в нашем тысячелетнем рейхе нет места юмору. Возможно, через тысячу лет — да, мы сможем слегка расслабиться, попеть песенки, иногда посмеяться от души. По крайней мере, я надеюсь. А пока что нам, нацистам, не до шуток. Так что, хоть мы и ценим благие намерения фюрера, хотелось бы ответить: нет уж, спасибо, майн фюрер. Просто дайте нам шлемы со светловолосыми париками и шейные платки и пошлите сражаться за фатерлянд».

Возможно, дым и есть фильм, размышляю я. Он лезет в глаза и туманит взор, прямо как фильм, но теперь в другой форме — как раздражитель, заволакивающий мир. Может, это и есть кино. Может, дым все это время и был фильмом Инго.

Осматривая себя на предмет клещей, нахожу в спине нож. Совсем неглубоко, как бы болтается, будто меня ударил очень слабый или рассеянный человек. Даже не чувствую. Выдергиваю, чтобы изучить. Стилет. Хм-м. Кто же… ну конечно, Генриетта. Кому еще покажется смешным этот обувной каламбур.

В полицейском участке мою спину осматривает дежурный сержант.

— Да ведь практически незаметно, — говорит он.

— И все-таки. Наверняка считается за преступление.

— Вообще-то нет. Колотая рана меньше трех миллиметров глубиной совершенно законна и даже поощряется. Мы не можем вам помочь, если не совершено преступление. Четырнадцать миллиметров или глубже.

— После чего я умру.

— Необязательно. Но возможно.

— Мало мне от этого пользы.

— Обвиняемый невиновен, пока не доказано обратное.

— Разве здесь это подходит?

— Сэр, за вами в очереди ждет человек. Проходите, пожалуйста.

Я оборачиваюсь и вижу Генриетту с натянутой струной от пианино в руках.

— Это она!

— Да, мэм? Чем могу помочь? — спрашивает коп.

Застигнутая врасплох, Генриетта мямлит в ответ:

— Ой… Мне нужна новая струна «ре» для клавикорда.

— Это полицейский участок, мэм. Музыкальный магазин дальше по улице.

— А! Прошу прощения, — отвечает Генриетта.

Бросает на меня взгляд, потом разворачивается к выходу.

— Это она! Вы что, не видите?

— Я вижу любительницу музыки, — говорит дежурный сержант.

— Я требую встречи с комиссаром Раппапортом.

— Ага, а я Мэрилин Монро, — говорит коп.

— В данной ситуации это звучит бессмысленно.

— Это такое выражение, сэр, — говорит он.

Я ухожу во гневе. Генриетта и в самом деле в салоне «Стейнвея» по соседству, консультируется с продавцом. Возможно, я в ней ошибался. Она бросает на меня взгляд и улыбается.

— Рассказывай.

Мадд и Моллой — на маленькой сцене где-то на Среднем Западе, в тени Олеары Деборд — массивного горного хребта посреди страны, такого большого, что его видно с обоих побережий. Олеару Деборд не только легко заметить из космоса — в космосе на ней можно постоять.

— Как ни странно, — начинает Мадд, — в наши дни бейсболистам дают весьма необычные имена.

— Забавные?

— Клички. Вот в команде Сент-Луиса: Кто на первой базе, Что на второй, Не знаю на третьей[132].

— Необычные.

— Что?

— Эти имена бейсболистов.

— Знаешь, кто на первой?

— Я знаю. Ты же только что сказал. Кто.

— Э-э, точно.

— Необычное имя. Китайское?

— Не знаю.

— Это же третий бейсмен.

— И ты не путаешься?

— Конечно. Надо признать, никогда не слышал имени Не Знаю. Похоже на старые британские имена. Например, Междутем.

— Это такое имя?