— Суть в том, Бад, что скоро эти олухи исчезнут со сцены.
— Фокусы настолько отличаются от нашего жанра, что, по-моему, переживать не о чем и…
— Не так исчезнут.
— А как?
— Это будет смертельный номер.
— То есть уб-б-б-б-бийство?
— А нам что, впервой? Ты забыл?
— Всё как в тумане.
— Это ты как в тумане. Мадд и Моллой.
— Точно! Эм-м… Ну не знаю, Лу. Ты говоришь об убийстве. Это преступление. Одно из самых серьезных.
— Я это делаю ради нас, Бад.
— Ну да, пожалуй.
— В общем, у меня есть приятель, который строит декорации. Он мне должен. Руни и Дудл готовятся снять свой первый фильм, где они, судя по всему, играют плотников-неудачников. Когда Руни забьет первый гвоздь, оба погибнут. Никто не сбежит. Проблема решена.
— А как же их семьи?
— Оба — сироты, из известного во всем мире Актерната. Никто не расстроится.
Вы спросите, кто такие Эбботт и Костелло? Представьте себе экструдер в форме Эбботта. Результирующий Эбботт — это экструзия материала Эбботта, прошедшего через экструдер, что-то вроде пластилина. Причем экструзия в форме Эбботта — впрочем, скорее в форме эбботтоподобного тубуса или червяка, но раз мы способны видеть только «срезы» Эбботта во времени, а не эбботтовский тубус во всей его полноте, то в нашем восприятии этот Эбботт движется во времени. То же относится к Костелло. Таким образом, их «понимание времени и ритма комедии» — иллюзия, поскольку само время — это иллюзия.
В действительности же они не смешнее неподвижных тубусов. — Дебекка Демаркус, «Экструзия/Интрузия на Хребте Путаницы в штате Юта и геология желания».
Мадд и Моллой попивают пиво в баре маленького городишки.
— Как там Олеара Деборд? — спрашивает Мадд.
— Величественная, но холодная и неприступная.
— Ну, я слышал, она очень занята. Причем, возможно, кем-то. Так уж говорят орогенические складки.
— Слушай, у меня есть идея для фильма. Помнишь, Эбботт и Костелло как-то раз встречались с Невидимкой?
— Ага.
— Ну, это сделать мы уже не можем.
— Знаю.
— Не можем получить права у «Юниверсал», чтобы снять собственную версию Невидимки, потому что «Юниверсал» принадлежит то самое «ничто», которое они называют Невидимкой.
— Угу.
— Тогда мы придумаем собственного монстра. Назовем его как-нибудь иначе, — говорит Моллой.
— Угу, — говорит Мадд.
— Незримка.
— Угу.
— «Мадд и Моллой встречают Незримку».
— Ладно.
— И вот самое гениальное: бюджет нулевой, потому что Незримки не существует. На самом деле можно набрать столько незримых монстров, сколько захотим, хоть целую армию. За нами гоняется миллион незримых монстров, и это не стоит ни гроша. Знаешь почему?
— Потому что они все незримые.
— Именно.
— Ну, не знаю, Чик. Не представляю, как мы это снимем.
— А знаешь, кто еще невидимый?
— Нет.
— Монотеистический авраамический бог. Может, в этом фильме за нами гоняется бог. Миллион монотеистических авраамических богов. Вот что я задумал. Этакий еврейско-лавкрафтовский кошмар.
— А чего они хотят-то, эти боги?
— Мучить нас.
— Это точно комедия?
— Я уже смеюсь, — говорит Моллой.
— Только на самом деле нет. В этом-то и штука, — говорит Мадд.
— Значит, я скоро буду уже смеяться.
— Я не видел, как ты смеешься, с самой комы, не считая этого пронзительного вопля, который ты нас заставляешь изображать в представлениях.
— Может, мы тоже выпьем зелье невидимости. В фильме.
— А, еще и зелье.
— Определенно. И если мы его тоже выпьем в фильме, фильм станет только дешевле. Пустые улицы со звуками наших шагов и непрестанной комедийной болтовни. Назовем это «Мадд и Моллой встречают Незримых людей». Или «Авраамических богов».
— «И тоже становятся Незримыми людьми?»
— Именно! «И тоже становятся Незримыми людьми!» Гениально! Длинное, а следовательно, гениальное название.
— Ну, не знаю, Чик.
Забавная штука память. И не в комедийном смысле забавная, хотя иногда да, и это тоже. Если, например, мы что-то вспоминаем неправильно — скажем, вспоминаем утку в ковбойской шляпе, что наверняка неправильно, если только эта утка не в цирке, или еще в каком представлении, или, возможно, в юмористической рекламе, — тогда это забавно во всех смыслах слова. Ковбойская утка. Уверен, недавно видел, как такая шла по улице. Но я явно ошибаюсь.
