— Добрый вечер, дамы и господа, мы Мадд и Моллой. Очень рады вас сегодня видеть. Как некоторые из вас уже поняли, сейчас мы участвуем в так называемой зеркальной игре. Ее изобрела в 1946 году театроведка Вайола Сполин. Надеемся, вам она покажется столь же смешной, как и нам. Разве не смешно думать, что все мы одинаковы? При всех своих различиях мы все же разделяем общую человечность. И наша игра отражает эту забавную истину.
На этом Мадд и Моллой одновременно отворачиваются друг от друга и оба смотрят на четвертую стену, камеру, воображаемую публику (но и, конечно, настоящую публику в кинотеатре). Они продолжают, хотя уже не глядя друг на друга, идентичные движения тайчи. Это необычно и потому пугает. Они похожи на автоматонов, на одержимых. Похожи на марионеток. Они произносят:
— Кто управляет нашими движениями, нашими мыслями, нашими словами? Быть может, мы муравьи в колонии, винтики в механизме, которым суждено во веки веков исполнять волю неведомого хозяина?
Они кланяются.
Потом Мадд выпивает, чтобы успокоить нервы. Моллой гуляет по тропинке на Олеаре Деборд — великолепном горном хребте точно посередке страны. Олеара прекрасна и вечна. Некоторые из нас ее любят и почитают. Другие ненавидят, но почти все каждый день следят, что она выкинет дальше: с кем переспит, в какой фильм попадет (и получит ли за него очередной «Оскар»?), что за скандальную фразу обронит и на каком благотворительном мероприятии, протрезвела она наконец или нет, работает ли вообще или нет. Прямо сейчас СМИ упоминают ее в паре с Лэнсом Фармером, торнадо из Канзаса. Может, его слава — только буря в стакане, как часто и бывает с торнадо, но он роскошен и смертоносен, настоящий плохой парень, за что мы его и любим, и ненавидим. По слухам, он убил уже свыше тысячи человек, только чтобы посмотреть, как они умирают, а его исполнение роли Бобби Резни в фильме «Пресловутые повелители преступности» критик в «Нью-Йорк Таймс» превозносил как «завораживающий тур-де-форс». Поговаривают, уже так и слышно свадебные колокола, и многие — в основном женщины и мужчины-геи — на это надеются. Кто-то — чтобы опосредованно пережить свои фантазии о ком-нибудь из двоицы, кто-то — потому что их так весело прилюдно поносить, подхватывать друг за другом, какие они ужасные, какие безвкусные, как сложно поверить, что они вообще знаменитости.
Высоко Моллой не поднимается. Он не великий спортсмен, да и, сказать по правде, путь на вершину кряжа наверняка займет недели, если не месяцы. Гуляя по ее тропинкам, он влюбляется в Олеару Деборд, как и все мужчины, но она остается безмолвной. Местные поговаривают, что, возможно, сейчас ее сердце все еще принадлежит Лэнсу или что она сосредоточилась на следующей роли и не хочет отвлекаться.
Костелло останавливает машину на холме Лос-Фелис и присоединяется к Эбботту, который сидит на камне и курит. Висит тишина. Наконец Эбботт открывает рот.
— Зачем ты хотел со мной тут встретиться, Лу?
— Руни и Дудл.
— Бывшие сироты, ставшие комедийным дуэтом?
— Они самые.
— Слыхал, они смешные дебютанты.
— В этом и беда, Бад.
— В чем беда?
— На кону наша карьера.
— На каком кону?
— Я говорю, что если они преуспеют, то мы проиграем.
— Не понимаю.
— Ладно, скажем, в прокате идут два фильма…
— Их намного больше.
— Я пытаюсь упростить ради примера.
— Ладно. Я готов.
— Ладно, в прокате идут два фильма, и один — наш…
— Какой?
— Неважно.
— Я так лучше представлю. У меня образное мышление.
— «Пардон за саронг».
— Понял.
— Итак, в то же время Руни и Дудл выпускают свой фильм.
— Какой?
— У них пока нет фильмов, так что не знаю.
— Можешь придумать? Просто чтобы я почувствовал, будто всё по-настоящему?
— Эм-м… «Как делишки, братишка?»
— О, неплохо звучит, Лу. Мне нравится.
— И вот в каком-нибудь городе фильмы идут в одно время. Скажем, в этом городе живет десять человек…
— Что-то очень маленький…
— Знаю. Но это просто для примера.
— Понял.
— И вот вечер пятницы, все хотят посмотреть комедию.
— Потому что была тяжелая неделя?
— Ну да. Итак, если в прокате две комедии кто-то из десяти человек пойдет на наш фильм, а кто-то может пойти на другой.
— Пожалуй, я бы сходил на «Как делишки, братишка?». Отличное название. И я обожаю Кэба Кэллоуэя[133].
— Тебя там нет.
— Где?
— В этом городе.
— А где я?
— Не знаю. Это к делу не относится.
— Ладно. Просто…
— Итак, идут два фильма…
— Просто скажи, где я, чтобы я лучше представил.
— Во Фриско.
— Понял.
— Ладно. Хорошо, — говорит Костелло.
— Как обидно-то, что Руни и Дудл первыми перехватили это название. Если мы хотим с ними конкурировать, можно снять фильм под названием «Что почем, старичок?». Конечно, покажется, будто мы передираем, потому что это строчка из той же песни, но ты же сам сказал: у нас конкуренция и…
— «Как делишки, братишка?» — не фильм.
— Слушай, нехорошо так говорить, Лу. Уверен, они над ним немало потрудились.
— Это не фильм. Забыл? Я его придумал не больше трех минут назад.
— Тогда и волноваться не о чем. Все пойдут на наш фильм. Это единственный настоящий фильм в городе.
— Хватит.
— Чего.
— Просто хватит.
— Ладно, Лу.
