Никто не знал, о чем думал Ирунг Стейча, когда глядел на всесильного конга Скира Димуинна из дома Ойду. Впрочем, в Скире вообще никто никогда не знал, о чем думал маг храма Сади, хотя давно уже прошли те времена, когда сайды удивлялись и поражались, что Ирунг Стейча, самый богатый и самый уважаемый тан Скира, отказался принять копье Скира после смерти отца Седда Креча, а сделал конгом собственного зятя, мужа дочери от первой жены, которую унесла морская лихорадка. Впрочем, насчет морской лихорадки тоже говорили разное, но все больше шепотом да в оглядку. Димуинн стал конгом примерно тогда же, когда Яриг только начал отстраивать в порту трактир. Зиди как раз начинал понемногу приучаться к вину, частенько пропивал у Ярига жалкие рабские медяки, поэтому и спросил его однажды, отчего богатейший тан Скира вместо копья Скира и сана конга выбрал сан жреца.
— Ирунг силен, — задумался Яриг, который все и всегда делал мгновенно, но всякий раз оказывалось, что, не задумавшись предварительно, он никогда не делал ничего. — Ирунг очень силен, — повторил трактирщик и добавил: — Но и умен к тому же. Зачем ему становиться копьем, если можно стать рукой, которая это копье держит?
Так или иначе, но сам Ирунг объяснял когда-то свой выбор проще, говорил, что стар стал, и Скир заслуживает конга более молодого, более крепкого, более мудрого! «Тебе ли отрекаться от мудрости?» — спросил его тогда советчик и последний дружок Касс. «Я и не отрекаюсь, — ответил ему Ирунг, — но моя мудрость к закату повернута, а вот мудрость Димуинна — если не к восходу, то уж к полудню. Все для Скира полезнее».
Двенадцать лет с тех пор прошло, не меньше. Сайды уж и забыли, что у них мог быть другой конг. Димуинн и сам постарел, хоть остался крепок и грозен, только мудрость Ирунга все так же была повернута к закату, а мудрость Димуинна попеременно притворялась то его величием, то его смелостью, то его безрассудством и вспыльчивостью. Теперь она явно обернулась азартом и злобой.
Конг сидел на крепостной галерее гнезда Стейча и, брызгая слюной, орал. На дне обширного двора полуголый раб, вооруженный только пикой, пытался справиться с бурым волком. Зверь явно предпочел бы вырваться из каменного мешка, но ворота были заперты, с галереи и стен неслись вопли зрителей, а окровавленный, с расширенными от ужаса глазами раб отчаянно тыкал в него пикой.
— Эх! — с досадой взревел Димуинн. — Слабоват зверек-то! Баск! Приготовься выпустить белку!
— Слушаюсь! — метнулся в сторону слуга.
— Мой конг! — нахмурился Ирунг. — Ты обещал свободу рабу, если он устоит в схватке с волком.
— Оставь, Ирунг! — поморщился Димуинн. — Вино у тебя лучшее, а вот мудрость порой тебе изменяет. Пообещать что-то рабу и сдержать слово, это вовсе не доблесть, а слабость! Да и где же его стойкость? Получил несколько царапин на руках и ногах и шаг сделать вперед боится! Посмотри на моих воинов, — повел конг рукой вдоль крепостной стены, — эта схватка никому не доставляет удовольствия.
— Приглядись-ка! — нахмурился Ирунг. — Это ли не стойкость?
Только что трясущийся от страха раб с отчаянным воплем сделал выпад вперед и загнал-таки пику в пасть волка. Зверь захрипел, захлебнулся кровью и повалился на бок.
— А это мы сейчас и проверим! — оскалил зубы конг и рявкнул куда-то вниз: — Баск! Клетку!
Загремел где-то внизу под галереей железный запор, заскрипела дверца, и сквозь наступившую тишину послышалось клацанье когтей. Замерли воины на стенах, загудели недовольно.
— Недовольны воины твои, конг, — чуть слышно прошептал Ирунг. — Все слышали твои слова о свободе.
— У моих воинов память короткая или будет таковой, — прошипел конг и заорал, поднявшись: — Раб! Если ты победишь еще и эту белочку, то получишь вдобавок к свободе десять золотых! Если же умрешь, считай, что умер свободным!
Раб, судорожно пятясь к воротам, не слышал конга. Пар вырывался у него изо рта, брови и взъерошенные волосы покрылись инеем, плечи блестели, от тающего на них снега, но он не чувствовал холода. На него надвигалась смерть. Белка вышла на середину двора и замерла. Она нисколько не уступала той, которую пришлось убить Зиди. Сам Ирунг, показывая предназначенных для потехи зверей, объявил правителю, что крупнее этой белки никогда не попадалось ни в одну ловчую яму. Подняв морду, зверь окинул взглядом замерших на стенах воинов, повернулся к галерее конга, как бы прикидывая, сможет ли взлететь одним прыжком на высоту заплывшего жиром раскрасневшегося лица. И тут в ворота застучали. Раб вздрогнул, судорожно оглянулся, словно за спиной дало о себе знать спасительное избавление от страшной участи, и поднял пику.
— Хороши ли твои стражники, Ирунг, если белым днем попустительствуют незваным гостям? — усмехнулся Димуинн.
— Седд Креча стоит у ворот, хозяин, — в то же мгновение изогнулся над ухом Ирунга слуга. — С ним шесть воинов, но к воротам он подъехал один.
— Откройте ворота, — кивнул маг.
— Подожди, — обернулся к нему Димуинн. — Не порти схватку, старый друг. Дай команду открыть ворота, как только белка закусит человечинкой.
