Этой ночью Светлана уделила пару минут своих мечтаний Домрачёву. Она подумала о нём как о своём муже, и ей сделалось противно. Но мысль о нём натолкнула её на рассуждение: «Вот нравится мне чужой мужчина, и я ему нравлюсь. Нет, не так. Мы любим друг друга. И любим мы чужого ребёнка, как, например, Катю. И этот ребёнок любит нас. Неужели мы втроём не можем создать новую семью? Он уйдёт от жены, я уйду от мужа, Катя уйдёт от родителей — и заживём мы втроём счастливой жизнью. Почему так никто не делает? Неужели лучше, чтобы каждый из троих мучился в своей семье? Почему из семьи могут уходить только супруги, но не дети?» С этими мыслями она заснула.
Едва занялся рассвет, Степан Фёдорович проснулся, вошёл в хозяйскую спальню и принялся будить Гену. Тот ворочался и отказывался просыпаться. Нина, спавшая рядом, повертелась, недовольно покряхтела и легла на другой бок. Домрачёв замялся и вернулся в свою комнату. Через несколько минут прокричали петухи, и Нина появилась в коридоре. Тогда Домрачёв вернулся к Гене.
— Ген, вставай, а? Поедем «Газель» заберём, — взволнованно сказал Домрачёв.
— Ляг поспи, Степан, — пробубнил Гена. — Егорка заедет и поедем. Спи пока. — Да сколько его ждать можно? — не унимался Домрачёв. — Её угонят трижды, пока он доедет.
— Степан! — повысил голос Гена. — Не нужна никому «Газель» твоя. Не рассвело ещё, дай поспать, а?
Степан Фёдорович, надув губы, посидел ещё недолго на Гениной кровати, тяжело подышал. Но Гена и не думал реагировать на его намёки: он уснул. Домрачёв во время завтрака весь извёлся: он успел представить, как сосна, держащая «Газель», переламывается и машина скатывается в озеро, как мужики на тракторе буксируют её в автомастерскую для перекраски и замены номера, как ветки, падающие на неё, разбивают в ней окна, как её сносит ветром, как барсуки сооружают в ней норы — одним словом, к приезду Егора Домрачёв уже был сам не свой: весь бледный, трясущийся, молчаливый.
Когда Егор появился в сенях, Нина пригласила его пройти в дом и позавтракать. Тут же появился Домрачёв.
— Мы, может, сначала съездим, а потом уж позавтракаем? — обратился он к Нине, стараясь улыбнуться.
— Вы же уже поели, Степан Фёдорович. Дайте людям покушать теперь, — неумело скрывая недовольство, сказала Нина. Теперь она почему-то не могла смотреть на Домрачёва без презрения.
— Я тоже поел, — сказал Нине Егор. — Одевайтесь, Степан Фёдорович: поедем, — он качнул головой.
Степан Фёдорович, засуетившись, стал искать дублёнку на крючках.
— Катя-то где? — спросил Егор Нину.
— Спит ещё, Егор, — ответила она. — Поздно вы вчера приехали что-то.
— Да Любу встретили с мужем — засиделись, — улыбнулся Егор.
— Это какую? — заинтересовалась Нина. — Ефремову, что ли?
— Ну.
— Она замужем уже? — удивилась Нина.
Домрачёв убежал в комнату расталкивать Гену.
— Давно уж, тёть Нин. Забыли, что ли? — сказал Егор.
— Да их, что ль, упомнишь всех? — махнула она рукой. — За кого пошла-то, напомни.
— За Медкова.
— Ах, да, да, да, — вспомнила Нина. — Игорем его, что ли, да?
— Игорь, Игорь, — подтвердил Егор.
— А чего ж она за него пошла? Шебутной же, по-моему, дурной какой-то.
— Да вроде нормальный парень, — Егор пожал плечами.
— Не знаю, какой он там нормальный, но помню, малым нам стекло выбил. Он не с вами в классе учился?
— Он младше.
— Младше. И уже женат. Сколько ж ему? Девятнадцать есть?
— Есть, есть.
— Ну Любка, — укоризненно сказала Нина, — нормальная же девка: чего за придурка пошла?
Егор улыбнулся.
— Чего ты? — Нина заметила его улыбку.
— Да ничего, — продолжал улыбаться Егор.
— Ну говори, чего ты, — Егор улыбнулся ещё шире и слегка наклонился.
— По залёту она вышла, тёть Нин, — тихо сказал он и уставился на Нину хитрыми глазами.
Нина ахнула, отклонилась и прикрыла рот рукой.
— Вы ж никому! Они всё скрывают, клоуны: она уже за брюхом ног не видит, а всё шифруются. Но вы ж никому, тёть Нин, они просили.
— Кому ж я? Делать мне нечего! — Нина сделала вид, что оскорбилась.
— Да я так, на всякий случай — мало ли что.
— Не дури, Егор. Дурочка я, что ли?
— Вы и Катьке не говорите, что я ляпнул, — Егор застыдился того, что он растрепал чужую тайну, и заволновался, боясь, как бы это не раскрылось.
— Не буду, не буду, Егор, успокойся, — заверила его Нина.
Вдруг в сени влетел Домрачёв — весь взъерошенный, раздражённый. — Ну его! Поедем, вдвоём съездим, — буркнул Степан Фёдорович Егору и, согнувшись, стал совать ногу в ботинок.
— Чего Генка-то? — спросила Нина Домрачёва.
— Да ну его: толкаешь-толкаешь, а он всё дрыхнет, — Степан Фёдорович почувствовал запах носка, который вчера спрятал под полкой с обувью, смутился и нерешительно добавил: — Вдвоём управимся.
— Постойте-ка, — сказала Нина, — не уходите пока.
Она пошла в спальню.
Домрачёв справился с ботинками и, запыхавшись, выпрямился. В сенях стало тесно. Егор отвёл взгляд и начал перебирать пуговицы на чьей-то куртке. Степан Фёдорович тяжело дышал в шею Егору и стискивал челюсти. Из комнаты доносились Нинин голос и стоны Гены.
— Пойду перекурю пока, — нетерпеливо сказал Егор и вышел.
