Домрачёв переминался с ноги на ногу. Он порывался пройти в дом, но остановился: он начинал злиться.
Через несколько минут гость собрался уходить, не дожидаясь Нины. Степан Фёдорович хотел крикнуть, что уходит, но, вспомнив, что Катя спит, ушёл молча.
На улице он скупо сказал Егору: «Поехали».
Доро́гой Егор опасливо посматривал на Домрачёва: последний нервно кусал губы, взгляд его суматошно бегал по заснеженным улицам, пальцы рук, как пальцы младенца, всё норовили что-нибудь ухватить, будь то штанина или ручка от бардачка.
— Всё нормально с вашей «Газелью», — постарался успокоить его Егор.
Домрачёв ничего ему не отвечал. Он злился на парня за то, что тот так поздно приехал; злился на себя за то, что ещё вчера не заставил его отбуксировать машину; злился на Гену за то, что тот слишком легкомысленно подошёл к этому вопросу. Он понимал, что с «Газелью» всё будет в порядке, что она никому не нужна и даже тому, кому нужна, угнать её не удастся. Но всё же новые знакомые, все как один, раздражали его. «Неужели, — думал он, — так трудно помочь гостю успокоиться? Что сложного в том, чтобы проснуться пораньше на пару часов?» Эти мысли занимали его всю дорогу до места происшествия.
Метров за двести до пункта назначения Степан Фёдорович сощурился, пытаясь найти «Газель». Не найдя её следов, он почувствовал, как сердце его заколотилось, а во рту мгновенно пересохло. Однако, когда машина проехала вперёд метров на двадцать, он успокоился, увидев на возвышенности что-то жёлтое. Через пару десятков метров он понял, что желтизной отдавали стволы сосен в свете утреннего солнца. Тогда в глазах его помутнело, в груди словно что-то упало и гулко стукнулось о желудок, по рукам и ногам пробежал холодок, а на лбу выступил холодный пот.
— Не пойму что-то, — робко сказал Егор, заметив пропажу. — Дальше, что ли, стояла?
У Степана Фёдоровича не было сил ответить. Он ощущал острую боль в голове, в районе бровей. К горлу подступала изжога, глаза слезились и болели от блестящего на солнце снега. Домрачёв мог бы услышать стук собственного сердца, не отключись его сознание: он тупо смотрел на пейзаж за окном, раскрыв рот, и не мог ни о чём думать. Деньги, ответственность, осуждение — ни одна мысль об этих вещах не посетила Домрачёва. Он чувствовал лишь страх.
Машина остановилась: Степана Фёдоровича дёрнуло вперёд. Егор открыл дверь, вышел из «Лады» и медленно, засунув руки в карманы, пошёл к месту, где ещё вчера видел «Газель». Домрачёв, пристёгнутый, сидел на месте и смотрел на Егора. Что-то укололо Степана в сердце, и он сипло заскулил. Постепенно его стоны делались отчётливее, громче. Лицо Домрачёва исказилось гримасой ужаса и отчаяния и стало намокать от неожиданно хлынувших слёз. Плечи вздымались и опускались, расшатывая машину Егора. Руки перестали получать команды от мозга и двигались только лишь из-за трясущихся плеч. Изображение расплылось: Домрачёв не видел ничего, кроме белых шаров и палочек. Потихоньку он начал осознавать безвыходность положения и, жалко взвизгнув, потянул за ручку двери. Он вывалился бы из салона, но повис на ремне безопасности. Отстегнув его, Степан Фёдорович рухнул на землю и, громко крича, зарыдал. Он беспомощно размахивал руками, ногами, катаясь по снегу. То и дело его лицо царапали ледяные крохи, и его кожа горела.
Егор видел, что происходит с Домрачёвым, но не знал, что делать: он озирался по сторонам, удостоверяясь, не видит ли кто. На Степана Фёдоровича ему было жалко смотреть: он ещё никогда не наблюдал такой истерики у взрослого человека. Егор имел представление о том, как можно успокоить девушку или ребёнка, но он даже не смел предположить, как успокоить здорового мужчину, потому, стоя на месте, ждал, когда Степан Фёдорович успокоится сам.
Парню было неловко: он будто чувствовал вину, ему не нравилось, что он оказался втянутым в эту историю. У Егора было предостаточно своих проблем, и он решал их, будучи юношей, самостоятельно, без сторонней помощи. Более того, он никому о них даже не рассказывал, чтобы дорогие сердцу люди не переживали за него. И теперь Егор наблюдал жалкое зрелище: пятидесятилетний мужчина, по собственной тупости потерявший чужую машину, как капризный детсадовец, кубарем катался по земле и выл. Парню сделалось противно. Он даже разозлился. В два маха подойдя к Домрачёву, Егор крепко схватил его за шиворот и попытался поставить хотя бы на колени. Но тело Домрачёва оказалось неподатливым, вялым, как сырое тесто. Тогда Егор яростно крикнул:
— Хватит! Вставай!
Но Степан Фёдорович и не думал подчиняться. Из его рта текла слюна, поэтому он лишь что-то промычал. Тогда Егор дважды хлопнул Степана Фёдоровича ладонью по щеке и ещё громче крикнул:
— Хорош! Не позорься! Сядь!
Он доволок тело до машины и усадил на переднее сиденье. Из багажника Егор достал наполовину заледеневшую белую канистру воды и протянул её Домрачёву:
— На, попей.
