После ужина он выпивал стакан оранжада или ромашкового чая и в 10.30 вечера отправлялся в постель. Спал он семь с половиной часов. Он распорядился не будить его среди ночи, сделав исключение для экстренных новостей, которые он должен знать немедленно. Другие новости могли подождать до утра. Он рассказывал Эмилю Людвигу в 1932 году, что за предыдущие 10 лет его только три раза будили ради плохих известий: когда дотла сгорел римский почтамт, когда в Албании была убита итальянская миссия и когда заболела королева-мать. (Но поскольку генерал Теллини и его офицеры были убиты рано утром, то Муссолини должен был бы услышать об этом до того, как лег спать. Поэтому удивительно, что он сказал — три раза.)
Муссолини работал в своем кабинете все дни недели, за исключением воскресений. По субботам он бывал менее занят, чем обычно. Поэтому в эти дни его навещал старый друг Эзио Гарибальди, бравший иногда с собой маленькую дочь Аниту. Эзио рассказывал ему, что говорят о нем люди, какие ходят последние анекдоты. Подобно другим всевластным правителям прошлого, таким, как Гарун аль-Рашид в Багдаде (VIII век) или Людовик XI во Франции (XV век), Муссолини хотел знать, что думает народ на самом деле, а не то, что сообщали его приближенные и пропагандисты. Диктатор XX столетия, чье лицо было известно всем его подданным по фотографиям, не мог, подражая Гаруну или Людовику, прогуливаться неузнанным по базарам Багдада или гостиницам Парижа, чтобы выяснить настроение народа. Получая эти сведения от Эзио Гарибальди, он знал, что может доверять ему: друг расскажет всю правду.
Однако описанный Рашелью распорядок дня Муссолини, видимо, был скорее исключением, чем повседневным правилом. На большинство дней приходились приемы и митинги, где он должен был выступать с речами, обращенными к партийным секретарям, или другим членам иерархии, восторженным женщинам из организации «Донна фашиста», или делегациям промышленных рабочих, или крестьянам. Его обед и ужин далеко не всегда были скудными трапезами, приготовленными Рашелью, так как он часто присутствовал на банкетах в честь посетивших Италию высоких иностранных гостей и государственных деятелей, на которых поднимал тосты за их здоровье или отвечал на тосты за него и его правительство. Он часто выезжал за пределы Рима на близлежащие фабрики и в воинские части, а также совершал поездки на север и юг Италии, в ее центральные провинции или на острова. Поездки эти длились по нескольку дней. Обычно он пользовался правительственным автомобилем с шофером или специальным поездом, но иногда отправлялся на личном самолете, пилотируя его сам, так как получил лицензию пилота еще в 1921 году.
Кроме произнесения речей в парламенте и на митингах иерархии, Муссолини выступал с обращениями к милиции и другим фашистским группам, собиравшимся на площади перед Палаццо Венеция в Риме, чтобы послушать, как он говорит с балкона, или просто увидеть его в окне. Они вскидывали правую руку в римском приветственном салюте и ревели снова и снова: «Дуче, Дуче, Дуче!» Эти вопли толпы писатель Игнатио Силоне высмеивал бессмысленным повтором: «Чеду, Чеду, Чеду, Чеду!» (Смысл насмешки заключался в том, что, кроме возникающего созвучия, это — повелительная форма глагола «сдаваться», то есть толпа якобы кричит: «Сдаюсь, сдаюсь!») Ходили слухи, что значительную часть восторженных крикунов составляли переодетые в штатское агенты тайной полиции. Но это не так. Сколько-то агентов там, конечно, было, но туда сходились тысячи фашистов и заинтересованных зрителей. Они затопляли площади не только Рима, где он выступал, но и других городов Италии, куда транслировались по радио наиболее важные его обращения. Для этого на фонарных столбах были укреплены громкоговорители-репродукторы.
Стиль его речей не менялся на протяжении 30 лет. Он все еще оставался завораживающим оратором, который увлекал за собой левых социалистов в 1912 году на конгрессе в Реджонель-Эмилии. Изменились лишь взгляды и мнения, которые он высказывал, — они стали полностью противоположными. Он говорил короткими фразами, медленно, но энергично. Левая рука его неподвижно висела вдоль тела или опиралась о трибуну, а правая резко взлетала вверх, затем падала вниз, подчеркивая важные моменты. Когда толпа разражалась приветственными кликами, он делал паузу, длина которой менялась по его усмотрению, а затем властным взмахом правой руки приказывал замолчать. Проговорив все, что намеревался сказать, он обрывал речь внезапно и неожиданно, поворачивался к аудитории спиной и уходил обратно в Палаццо Венеция или спускался с пьедестала. А пьедестал был всегда. Однажды в 1938 году в Реджо-ди-Калабриа им послужила средневековая башня, гордо возвышавшаяся над восторженной толпой.
