– Эй, почему ты нас тут запираешь? Мы не пленники! Мы не преступники!
– Могучий принц Абд-Мухаммед аль-Малик приказал, чтобы дитя охраняли, чтобы мальчик не смог сбежать.
– Он не может сбежать! Ему просто некуда идти!
Каш не обратил внимания на протесты Тахи и ушел, и почти все ушли вместе с ним. Королевские отпрыски еще какое-то время выкрикивали насмешки в замочную скважину, но скоро им это надоело, и они тоже разбежались.
Когда все затихло, Дориан и Тахи принялись осматривать свое жилище.
Кроме гостиной, здесь имелись спальни и маленькая кухня с открытым очагом. Рядом с ней располагалась умывальная с кафельным полом, имевшим уклон к открытому стоку. За ней находилась уборная с большими ведрами, накрытыми крышками.
Обстановка оказалась скудной: плетенные из тростника циновки для сна и шерстяные коврики для сидения. В кухне Тахи нашла горшки для приготовления еды и кувшины для воды, но есть им, конечно, предстояло просто руками, на арабский манер. Еще в кухне стоял большой глиняный бак для свежей воды.
Дориан посмотрел в отверстие в потолке кухни – в него уходил дым.
– Я запросто могу отсюда выбраться! – похвастался он.
– Если ты это сделаешь, Каш изобьет тебя своим посохом, – ответила Тахи. – Даже и не думай ни о чем таком!
Они вместе принялись за дело, подметая тростниковыми вениками полы в голых комнатах; Тахи попутно объясняла Дориану правила жизни в гареме.
Став нянькой после того, как муж с ней развелся, Тахи жила в гареме и отлично изучила все особенности этого замкнутого общества. Все последовавшие далее дни она делилась с Дорианом своими знаниями.
Принцу Абд-Мухаммеду аль-Малику было чуть больше тридцати лет. Его старший брат, калиф, ради сохранения права наследования не позволял ему жениться почти до двадцати лет. Поэтому старший сын принца был лишь ненамного старше Дориана. Его звали Зейн аль-Дин, и он, как и Дориан, еще не достиг периода полового созревания; он до сих пор жил в гареме с матерью.
– Запомни его имя! – велела Тахи. – Он старший сын, очень важный человек!
Потом она принялась называть имена других сыновей от других жен и наложниц, но их оказалось так много, что Дориан даже и не пытался всё запомнить. При этом Тахи не трудилась упоминать имена девочек, потому что они не имели никакого значения.
Последовали недели, в течение которых принц, казалось, даже не вспоминал о своем рыжеволосом маленьком рабе. Тахи и Дориан ничего не знали о том, что происходит снаружи. Каждый день женщина-рабыня под пристальным взглядом глаз-бусинок Каша приносила им еду – рис, мясо и свежую рыбу, уносила остатки и очистки с кухни и убирала для опорожнения ведра из уборной. В остальном Дориан и Тахи были предоставлены сами себе.
В главной комнате их жилища имелись зарешеченные окна, выходившие в сад. Чтобы хоть как-то избавиться от скуки заключения, они подолгу следили в эти окна за появлявшимися в саду обитателями гарема.
Тахи показала Дориану Зейна аль-Дина. Это оказался крупный пухлый мальчик, выше ростом, чем все его сверстники. Его кожа отливала нездоровой желтизной, губы постоянно раздражительно надувались. Вокруг глаз у него кожа казалась обесцвеченной.
– Зейн очень любит все сладкое, – пояснила Тахи.
С внутренней стороны локтей и колен Зейна виднелись яркие пятна воспаления. Он ходил, слегка расставив ноги, чтобы бедра не терлись друг о друга и кожа между ними не натиралась.
Когда бы Дориан ни увидел его, Зейна окружал с десяток или больше его сверстников. Как-то утром Дориан увидел, как вся эта свора гонится за мальчиком помоложе, загоняя его к внешней стене гарема. Потом его подтащили к Зейну – сам он не участвовал в охоте, а просто ждал ее окончания. Тахи, которая тоже наблюдала за происходящим, объяснила Дориану, что тот мальчик – сын одной из младших наложниц принца и поэтому представляет собой просто игрушку для старшего сына первой жены.
Дориан, отлично знавший, что такое право первородства по своим столкновениям с братом Уильямом, сразу проникся симпатией к мальчику, видя, как Зейн крутит тому ухо, заставляя опуститься на колени. Мальчик всхлипывал от страха.
– В наказание за твой поступок будешь моей лошадью! – громко заявил Зейн и вынудил мальчика опуститься на четвереньки.
А потом преспокойно сел на него верхом, всем весом опустившись на спину ребенка. В руке Зейн держал трость, сделанную из середины пальмового листа.
– Галопом, лошадка! – приказал он и хлестнул мальчика по заду.
Пальмовая трость была гибкой и упругой. Она громко щелкнула, и мальчик взвыл от потрясения и боли. Он пополз вперед на четвереньках, таща на себе Зейна.
Другие дети прыгали и веселились вокруг. Когда же мальчик запнулся, они тоже начали его избивать, некоторые даже нарочно сломали для этого ветки с ближайших кустов. Кто-то задрал одежду на малыше, выставив напоказ его смуглую попу, и принялся лупить по ней. Они дважды прогнали несчастного вокруг лужайки.
Но жертва наконец рухнула под весом Зейна, заливаясь слезами. Колени мальчика были ободраны до крови.
Зейн небрежно пнул его и ушел прочь, оставив горемыку самостоятельно выбираться из сада.
