– Он просто дрянь! – зло воскликнул Дориан.
Он не нашел подходящего арабского слова и потому сказал это по-английски.
Тахи пожала плечами.
– Коран говорит, что сильные должны защищать слабых! – Дориан снова перешел на арабский.
Тахи посоветовала:
– Только не скажи такое Зейну аль-Дину. Ему не понравится.
– Мне бы хотелось его самого запрячь, – в гневе заявил Дориан. – И посмотреть, как ему это понравится.
Тахи сделала рукой знак, защищающий от беды.
– Даже и не думай о таком! Обходи Зейна аль-Дина подальше! – предостерегла она. – Он очень злобный! Наверняка он тебя возненавидит за то, что принц к тебе благоволит. Даже Каш его боится, Зейн ведь однажды станет принцем!
В следующие дни она продолжала объяснять Дориану иерархию гарема. Принцу позволено иметь четырех жен, по закону пророка. Однако принц может разводиться и жениться снова, когда пожелает, к тому же ничем не ограничено количество наложниц, с которыми он может развлекаться. Те жены, с которыми он развелся, но которые успели родить ему детей, остаются жить в гареме.
В стенах гарема обитало почти пятьдесят женщин. Пятьдесят прекрасных, скучающих, разочарованных женщин, которым нечем было занять свои дни, кроме интриг, ссор и зависти. Они представляли собой сложно организованное сообщество, в котором существовало множество подводных течений и тонких нюансов.
И всем этим правил Каш, так что его благосклонность или недовольство имели большое значение для счастья и благополучия обитательниц.
Следующими по важности были четыре нынешних жены, по старшинству.
После них шла сиюминутная фаворитка принца, но обычно ею становилась какая-нибудь хорошенькая девочка, едва созревшая, и ее звезда быстро закатывалась.
И уже после нее шли разведенные жены и наложницы, которые постоянно скандалили между собой и так или этак добивались положения повыше.
– Очень важно, чтобы ты все это понимал, аль-Ахмара! Важно для нас обоих. Я сама вообще никакого значения не имею, я просто старая бедная нянька. Я ничего не могу сделать, чтобы защитить тебя, никто и не заметит, если я исчезну.
– Ты куда-то собираешься? – испуганно спросил Дориан.
За то недолгое время, что они пробыли вместе, он успел полюбить эту женщину, и мысль о том, что она его бросит, казалась страшной.
– Я буду по тебе скучать!
– Я никуда не собираюсь, малыш, – быстро заверила его Тахи. – Но люди умирают в гареме, в особенности незаметные люди, посмевшие оскорбить тех, кто стоит выше.
– Не бойся! Я буду тебя защищать! – храбро заявил Дориан и обнял ее.
– Под твоей защитой я чувствую себя лучше, – ответила она, скрывая улыбку. – Но мы еще не знаем, каково твое собственное положение. Похоже на то, что принц смотрит на тебя с некоторой благосклонностью, но пока что мы не можем быть в этом уверены. Почему он позволил Кашу запереть нас здесь и обращаться как со зверями в клетке? Почему он не посылает за тобой? Забыл о тебе?
Она вздохнула и прижала Дориана к себе.
– Может, он просто не знает, как обходится с нами Каш? – предположил Дориан.
– Может быть, – согласилась Тахи. – Так что мы должны ждать. А пока нам следует проявлять осторожность, аль-Ахмара, большую осторожность!
Время шло, волнение от появления иноверца забылось. Никто больше не заглядывал к пленникам сквозь решетки окон, а детям во главе с Зейном аль-Дином наскучило выкрикивать под окнами оскорбления, они нашли себе другие занятия. С каждым днем Дориана все сильнее раздражало это заключение.
Когда он слышал пронзительные крики и радостный смех других детей, игравших в саду, их быстрые шаги за стенами его жалкого жилища, он подбегал к окну, чтобы посмотреть на них. Но это лишь усиливало чувство одиночества и изоляции. Он чувствовал себя так же, как в камере на острове, где аль-Ауф держал его на цепи.
Как-то утром, когда жемчужный свет нового дня просачивался в его комнату сквозь высокие окна, Дориан лежал голый на тюфяке, очищая зубами от жесткой оболочки стебель сахарного тростника. Вдруг он замер, услышав, как кто-то запел снаружи, в саду. Оттуда зазвучал нежный девичий голос, хотя повторяющиеся слова песенки несли не много смысла, что-то про пальмовые финики и глупую обезьянку.
Дориан лежал и рассеянно прислушивался, жуя тростинку.
Внезапно раздался пронзительный, безошибочно узнаваемый стрекочущий крик обезьяны. Невидимая певица прервала песню и разразилась звонким серебристым смехом. Дориан, заинтересовавшись, вскочил и подошел к окну. Всмотревшись в сад, он увидел маленькую девочку, сидевшую у пруда с лотосами. Она находилась к Дориану спиной, а ее волосы ниспадали назад, темные, почти абсолютно черные, но с серебряными прядями в густых локонах. Дориан, никогда не видевший ничего подобного, зачарованно принялся наблюдать за маленькой незнакомкой.
Девочка была одета в расшитое зеленое платье, оставлявшее руки открытыми, и мешковатые белые штаны.
