– Да нет же, другове. Австрийскую армию сейчас не одолеть. Поэтому время большой войны еще не пришло. Если Австрия готова нас проглотить, мы должны быть готовы вспороть ей брюхо. Наше оружие – покушение на тех, кто осуществляет власть реально. Мы должны, как наши братья в Сербии, убившие тирана Обреновича, нанести удар по государственным, военным и полицейским деятелям.
– Но убивать людей – грех, очень большой грех, – возразил Гачиновичу кто-то.
– Да, убивать – грех. Мы должны быть готовы взять на себя этот грех ради свободы Боснии, как это делают русские революционеры, ради свободы России. Кто-то должен сделать это. Я могу сказать тебе, что думал по этому поводу Кропоткин – интеллигент, аристократ и революционер.
Гачинович достал из кармана брюк тоненькую книжечку, полистал ее и нашел нужное место.
– Вот, послушай: «… в жизни общества бывают моменты, когда единственный ответ угнетенных и отчаявшихся масс и гонимых индивидуумов – преступление убийства».
Гачинович внимательно оглядел смотревших на него друзей и продолжил:
– «Ужасная форма протеста, но бывают ситуации, когда всякий, кто идет на убийство с тем, чтобы защитить своих ближних, – святой в сравнении с пассивными или активными защитниками насилия и лжи, даже если его протест уничтожает наряду с его жизнью и другие жизни». Вот вам и объяснение, вот вам и ответ. Так думает великий революционер. Убивать человека – это одно, а убивать врага – это другое.
– Точно, врага надо убивать! Турки убивают наш народ медленно, убивают уже сотни лет, – покачивая головой, подтвердил Чабринович. – Мы должны убивать и должны быть готовы умереть сами. Послушай, Владимир, дай мне, пожалуйста, эту книгу на несколько дней – я напечатаю ее.
Мустафа не выдерживает:
– Простите, братья. Я тоже думаю, что убивать людей – это не только преступление, но и великий грех. Объясните, ради чего такие люди, как вы, идут на этот грех?
Все смотрят на Илича, как на самого образованного. Тот видит обращенные к нему взоры, садится и некоторое время смотрит на реку:
– Ты спрашиваешь, ради чего? Скажу просто. Ради будущего. И не просто будущего, а такого, в котором ни в Сербии, ни у нас в Боснии и Герцеговине не будет бедных. В этом будущем люди Старой Европы не будут смотреть на нас, славян, как на недоразвитых людей. Ответь мне, чем я хуже какого-нибудь европейца: немца, француза, англичанина? Я окончил университет, знаю три языка. Я не ем из тарелки руками. Кстати, а знаешь ли ты, что в Сербии начали пользоваться вилками и ножами раньше, чем во Франции и Англии. Чем мы хуже? Мы просто бедны. Мы не завоевывали наших соседей, чтобы грабить их. Это нас грабят и убивают со времен Александра Македонского и Римской империи. Мы были мирными людьми, но нас вынудили взять в руки оружие. Мы научились защищать себя, и тогда нас начали называть разбойниками и террористами. Да, мы готовы убивать австрийских чиновников и даже эрцгерцога Фердинанда. Но что они ищут на нашей земле? Зачем они прислали сюда свою армию? Вся наша история – это борьба с голодом и несправедливостью. Боюсь, что и в будущем в нас будут стрелять из пушек и посылать к нам войска. Будут только потому, что мы хотим жить мирно и богато, за то, что мы хотим называть себя югославами, а нашу страну Югославией. В Белграде патриоты создали организацию, которую назвали «Единство или смерть». Именно так стоит вопрос: или мы объединяемся и сами строим свою жизнь, или нам лучше умереть. Австрия пробивает себе выход к морю. Она рвется к нефти на Ближнем Востоке. Она стремится сорвать планы Народной Одбраны по объединению сербов, черногорцев и македонцев. Она хочет изолировать нашего старшего брата – Сербию. Вот почему смерть лучше, чем жизнь, которую нам готовят наши враги, – медленно повторил он. – Понял ли ты меня, мой брат Мустафа из Сточа?
– Прости меня, тезка, – обратился Гачинович к Иличу. – И вы, братья, простите. Я сегодня уже много говорил, но хочу добавить еще. Сербскому народу нужен такой род борцов, как русские террористы Желябов и Соня Перовская, потому что они соответствуют нашей традиции, богатой страданиями, заговорами и бунтами. В сегодняшнем сербском затишье нужна великая и скорая цель.
– Да, великая и скорая, – подтвердил Илич.
Всегда в тяжелые минуты своей жизни Голубич вспоминал своих юных друзей-романтиков из «Молодой Боснии», готовых отдать свои жизни, чтобы живущему рядом человеку стало жить лучше. Вспоминал и эти их слова о великой и скорой цели. А как он сам искал и жаждал ее!
– Я спрашиваю, что было дальше. Как вы оказались в Европе? Где учились? – словно из тумана донесся до арестованного голос немецкого офицера.
Допрос продолжался.
– Когда вы покинули Боснию и куда уехали?
– Я, господине, уехал в Сербию. Там легче было учиться. Я хотел быть учителем. Но война помешала. В 1908 году мой родной край Босния и Герцеговина был аннексирован Австро-Венгрией. Как серб, я хотел жить и учиться в Белграде, куда уехал и где учился в 1-й гимназии.
