Но ответа не получает, потому что мистер Ропер вдруг начинает мигать поворотником, и Банти считает нужным оповестить об этом факте Джорджа. «Он останавливается! Он останавливается!» — визжит она, и Джордж так резко жмет на тормоз, что мои мозги едва не срываются с креплений.
— Я вас умоляю! — восклицает Патриция в пространство.
Иногда мне хочется плакать. Я закрываю глаза. Почему человек устроен так, что нельзя закрыть и уши тоже? (Может быть, потому, что тогда мы бы их вовеки не открывали.) Нельзя ли мне как-то ускорить эволюцию и отрастить на ушах перепонки — веки, подобные глазным?
Джордж и мистер Ропер торопливо совещаются на тротуаре, вертя карту так и эдак, пока не приходят к согласию. Банти дуется на пассажирском сиденье, изливая гнев равно на мужа и на любовника. Кристина высовывает голову из бокового окна и машет. Две недели в обществе Кристины Ропер (без права досрочного выхода за хорошее поведение) — не слишком заманчивая перспектива. Кристина помыкает мной, как рабыней, — будь мы в Древнем Египте, я бы уже своими руками строила для нее пирамиду. Я покорно машу в ответ. Малыша Дэвида не видно, — возможно, его пристегнули к верхнему багажнику.
Мы снова едем!
— А когда мы будем есть? — жалобно спрашиваю я.
— Есть?! — недоверчиво переспрашивает Банти.
— Да, есть, — саркастически разъясняет Патриция. — Еду, которую едят. Слыхала когда-нибудь?
— Не смей так разговаривать с матерью! — орет Джордж в зеркало заднего обзора.
Патриция съезжает вниз по сиденью, так что ее не видно в зеркало, и бормочет, передразнивая его: «Не смей так разговаривать с матерью, не смей так разговаривать с матерью…» Теперь у нее прическа в виде двух толстых занавесок, свисающих по обе стороны лица. Патриция уже открыла для себя Джоан Баэз — еще до того, как та попала в топ-десять. Я считаю, что Патриция очень продвинутая. Она много говорит о «несправедливости» и «расовых предрассудках». (Только в Америке — потому что в Йорке, к разочарованию Патриции, цветных сроду не водилось. На общей линейке, открывающей каждый учебный день в гимназии королевы Анны, все лица — мучнисто-белые. Ближайшее к расовому разнообразию, что у нас есть, — это Сюзанна Гессе, очень умная немецкая девочка, приехавшая на год учиться по обмену. Патриция постоянно загоняет ее в угол и допрашивает, не испытывает ли та дискриминации.) Конечно, я полностью поддерживаю Патрицию в крестовом походе за справедливость, но Джордж говорит, что она должна усерднее готовиться к экзаменам. Она недавно порвала с Говардом — и, видимо, из-за этого в ней открылась не исчерпанная доселе жила уныния и мрачности. Хотя, возможно, это просто новая грань ее характера.
Мы некоторое время играем в «Кто больше заметит» — кто больше заметит красных машин, кто больше заметит телефонных будок. Кто больше заметит чего попало. Где-то южнее Глазго мы съезжаем с главной дороги и останавливаемся пообедать в отеле. Обычно в автомобильных поездках мы берем с собой наскоро собранную дорожную еду и едим прямо в машине, так что обед в отеле — примета роскошной жизни. Прежде чем выйти из машины, Банти прихорашивается, — в конце концов, она собирается обедать в отеле с любовником, это весьма романтично, даже несмотря на прицеп в виде ее мужа, его жены и пяти детей. Постойте, в этом списке чего-то не хватает. Я удивленно смотрю на Патрицию:
— А куда мы дели Рэгза?
— Рэгза?
Мы обе смотрим в затылок матери: она глядится в зеркальце компактной пудреницы, так что мы видим не только затылок, но и отраженные части лица.
— Что ты сделала с Рэгзом? — хором кричим мы.
— С собакой? — Она заговорила делано небрежным голосом, это очень плохой знак. — Не беспокойтесь, я с ней разобралась.
Патриция вдруг напрягается:
— Что значит «разобралась»? Как Гитлер разобрался с евреями?
— Не говори глупостей, — говорит Банти (с презрением к дурочкам, поднимающим шум по пустякам) и рисует на лице ослепительную улыбку вавилонской блудницы.
Разговор прерывает (и окончательно добивает) Джордж, который барабанит по окну машины и велит нам поторапливаться, поскольку «у нас не весь день».
— Нет-нет, у нас именно весь день, — говорит Патриция. — У нас есть весь сегодняшний день, и весь завтрашний, и так далее до скончания времен.
— Патриция, ради бога! — Банти захлопывает пудреницу. — Шевелись, пожалуйста.
Обед лучше прикрыть завесой жалости. Я только скажу, что «Суп томатный домашний» отчаянно разил «Хайнцем», а Банти и мистер Ропер все время флиртовали, обмениваясь взглядами, от пристойных до откровенно похотливых, но, кроме меня, этого явно никто не замечал. Мы с Банти ни разу не обсуждали то, что я застала ее
