В гимназии я чувствую себя как рыба в воде: строгие пятидесятиминутные отрезки уроков, дисциплинированная очередь в столовой, мелкие группировки и перегруппировки новой дружбы — все это кажется огромным облегчением после постоянных драматических спектаклей, разыгрывающихся дома. Единственное, что меня слегка пугает, — каждый раз, читая мое имя в журнале, учителя взглядывают на меня слегка растерянно и переспрашивают: «Сестра Патриции?!» — словно им даже в голову никогда не приходило, что у Патриции может быть семья. К моему счастью, Джиллиан, кажется, никто не помнит.
Патриция, несмотря на плохо сданные экзамены, уже окопалась в общей комнате нижнего шестого класса,[33] и я лишь изредка вижу ее на фоне дубовых панелей коридоров. Когда мы встречаемся, она меня полностью игнорирует — это очень обидно, особенно если учесть, что другие старшие девочки, у которых в школе учатся младшие сестры, все время возятся с ними и демонстрируют подругам, как любимых кошечек или собачек.
Время идет, бежит, летит галопом к концу семестра, и я тружусь над контурными картами, схемами отопления древнеримских домов, фразами на французском — на иностранном языке! Учительница французского говорит, что у меня способности к языкам, и я использую любую возможность попрактиковаться в новом для меня французском.
Новость о том, что застрелили Кеннеди, я выслушиваю в одиночестве — я слушаю радио за обеденным столом, стараясь забыть, что Патриция, Банти и Джордж (в таком порядке) покинули столовую из-за скандала, выросшего до масштаба, совершенно затмевающего стрельбу в штате Одинокая Звезда. Скандал начался с пачки сигарет «Фезерлайт», обнаруженных в кармане школьного блейзера Патриции, — сфинкс на гербе гимназии королевы Анны с ободряющим девизом «
Я старательно учусь твистовать в предвкушении вечеринки по случаю конца семестра — ее традиционно организуют шестиклассницы для первоклассниц. Патриция, не особая любительница вечеринок, не приходит, но староста школы оказывает мне честь, приглашая меня станцевать с ней «Веселых Гордонов». После сэндвичей и варенья мы играем в разные игры, в том числе в «музыкальные коленки» (думаю, моей матери и мистеру Роперу эта игра удалась бы), а потом танцуем под записи поп-музыки, но, к сожалению, не твист: это какие-то бесформенные, беспорядочные танцы, в которых танцоры хаотически шаркают ногами, хватаясь руками за невидимые веревки.
Но это не важно; в моем табеле за семестр отличные оценки и отзыв: «Руби прилежно учится, очень приятно иметь в классе такую ученицу». Я торжествующе размахиваю табелем сначала перед Банти, затем перед Джорджем и, наконец, перед Патрицией, но ни у кого из них табель не вызывает интереса, даже когда я приклеиваю его скотчем на дверь своей комнаты снаружи.
Конец года обращается всумеречную зону[37] из-за прибытия только что осиротевших Дейзи и Розы. Они спят в ныне опустевшей кровати Нелл, и я ни разу не видела, чтобы они плакали. Тетя Бэбс — будем надеяться, она уже воссоединилась со всеми недостающими частями — наверняка послала им весть из мира Духа, но если и так, они со мной не поделились. Банти неустанно распространяется о том, какие они воспитанные девочки, — думаю, она имеет в виду, что они постоянно молчат.
Я ложусь и засыпаю задолго до боя новогодних колоколов, но незадолго до полуночи меня будит Патриция — пьяная и полная желания повспоминать ушедший год. С ней почти пустая бутылка хереса «Бристольский крем», из которой она по временам отхлебывает. Я от хереса отказываюсь. Патриция планировала встречать Новый год на пустоши Нейвзмайр, на заднем сиденье старенького «зефира» Говарда, но они поссорились.
— Он решил, что станет бухгалтером. — Патриция уже пьяна и говорит невнятно. Она пытается зажечь сигарету — я читаю у нее на лице отвращение.
— А ты сама кем хочешь быть? — осторожно спрашиваю я.
Она задумчиво выдувает струю дыма, рассыпая повсюду пепел.
— Не знаю, — подумав, отвечает она и добавляет после паузы: — Наверно, просто счастливой.
Из всех устремлений Патриции это почему-то кажется мне самым нереалистичным.
— Ну что ж, — говорю я, когда колокол на ближайшей церкви начинает отбивать приход нового, 1964 года. — Если бы у меня была лампа Аладдина, то ты именно это и получила бы.
Но тут я присматриваюсь к сестре и обнаруживаю, что она спит. Я забираю у нее из пальцев горящую сигарету и старательно тушу о последнюю картинку в календаре «Старая добрая Англия», изображающую хорошенький сельский домик с фахверками и соломенной кровлей, с розами у двери и дымком, вьющимся из трубы.
