В первый же день тетушка устроила ему экскурсию по городу: они прошли весь Невский проспект от Московского вокзала до Адмиралтейства. Тётушка рассказывала о домах, дворцах, храмах и памятниках, которые выходили на проспект, и целая эпоха открывалась мальчику – лик давно ушедшей жизни: по улицам мчались кареты, из них выходили прекрасные дамы, офицеры, князья… в храмах звонили колокола. То был город, в котором продолжали жить великие цари, полководцы, созидали архитекторы, творили гениальные писатели, художники, музыканты… Казалось, не покажется необыкновенным, если из-за решётки летнего сада подмигнёт Пушкин, а Петр Великий вот-вот появится в кожаном переднике за своим домашним токарным станком, а Брюллов может сейчас вернуться, чтобы кистью добавить очередной мазок в своём «Последнем дне Помпеи»… Великий сонм гениев продолжал жить здесь – на каждом шагу чувствовалось их дыхание, звучали слова, смех, тут и там обжигали их страсти, грели чаянья… Время исчезало…. Как и большинство ленинградцев, тетушка Антонина была патриотом своего города. Она умела рассказывать живо и интересно. И, странное дело, с ней совсем не чувствовалось скуки и одиночества, с которыми он почти свыкся в Новотрубинске.
А вечером, перед тем как лечь спать на диван у книжного шкафа, который он исследовал больше часа и в котором нашел настоящее сокровище – «Графа Монтекристо» Дюма, он снова в который раз за день пытливо посмотрел на фото. И вдруг понял: человек со светлыми глазами наблюдал за ним даже тогда, когда он о нем не думал.
– А что с ним случилось? – спросил он тетушку.
– Он был репрессирован…
– А что такое «репрессирован»?..
В Ленинград он стал приезжать каждое лето. Как необыкновенно легко и свободно было общаться с тетушкой Антониной, она была настоящим другом: с ней не надо было что-то не договаривать, скрывать, как дома. Дома было заведено ни слова не говорить о политике, и в квартирке будто вечно витал серенький туман страха, а тетушка рубила правду матку так, что у мальчика от удивления то и дело челюсть отвисала. Например, от рассказов, что в нашей, как учили, самой лучшей и счастливой стране сажали ни за что в тюрьмы миллионы невинных, труд которых использовался, как использовался четыре тысячи лет назад египетскими фараонами труд рабов при постройке Великих Пирамид! Раскрылась тайна великих строек социализма: его каналов, новых заводов и городов, которые, как им внушали в школе, были построены исключительно на народном энтузиазме – комсомольцами и коммунистами.
Он наконец узнал хранившуюся под запретом историю семьи: про деда – георгиевский кавалер, подпоручик, погибший в первую мировую, про скитания по детдомам тётушки,
Тетин муж, инженер балтийского судостроительного завода, выступил против начальства на партсобрании и, оклеветанный, сгинул в лагерях.«А чему вас учат в школе, что заставляют декламировать? – кипятилась иной раз тётушка. – Объявленного великим хулигана Маяковского заставляют учить: человек – это ноль, грянь парабеллум в гущу бегущим… Ужас! И это после того, как Достоевский объявил, что всё человеческое счастье не стоит слезинки ребёнка, в смысле, что цели не оправдывают средства!»
– Но ты родителей не осуждай, что обо мне не рассказывали, – боялись за тебя, чтобы не пронюхали о родственниках репрессированных… – А твой отец и вовсе считает, что все обязательно вернётся – столько лет прошло, а система же совсем не изменилась по сути! Долбят одно и то же: весь мир будет социалистическим, а потом и коммунистическим. Хотя, как знать, может, с помощью термоядерного оружия «клячу истории» так и загонят! Захотят – загонят…»
– Что же делать? – спросил он как-то растерянно.
– А ничего, – неожиданно расхохоталась тётушка, – жить, любить цветы, девушек, природу, книги и от политики подальше держаться, от словоблудия комсомольского. Учёным становись! И вообще: «Молчи, скрывайся и таи и мысли и мечты свои – есть целый мир в твоей душе, внимай их пенью и молчи…»
В последний раз был он у тетушки, когда учился в институте. Тетушка была совсем плоха. От былой сильной женщины остались руины. Она уже еле узнавала своего племянника. Жила с ней какая-то старая ее подруга, маленькая юркая старушка – помогала ходить до туалета, готовила и кормила. Валентин пробыл в тот раз полчаса у тетушки и позорно сбежал, потрясенный запахами старости, сбежал в Таллин, где веселился в местных кабачках, заливая увиденное коктейлями, глинтвейном и пивом.
Известие о ее смерти пришло через четыре месяца, когда в институте шла напряженная сессия, которой можно было оправдаться, потом открытка с адресом старушки ее хоронившей потерялась, и он не знал теперь даже, где тётушкина могила и временами, когда не спалось ночью его грызла совесть, не выполненного до конца человеческого долга.
Ах, как бы хотелось махнуть сейчас в Питер!..
