Ирина положила трубку, уже твердо решив ни в какой институт сегодня не ходить, и от принятого решения сразу почувствовала необыкновенную легкость. Солнце ярко светило в окно. А на письменном столе ее ожидал чудовищный, ненавистный чертеж с балками, трубами, кронштейнами, сечениями – ее хвост, оставшийся после сессии… Ну разве нужен ей этот ужасный сталелитейный институт?! Отец засунул по знакомству, больше связей нигде не было… Но отец-то инженер, а из нее какой инженер?! Вот в театральный бы попасть, другое дело, – она для счастья рождена, блеска рампы и аплодисментов, а не для какой-нибудь серой советской жизни с вечными чертежами и рейсфедером в руках, неизбежными бесконечными очередями после работы, а потом и пеленками… Но разве это возможно – туда ведь такой бешеный конкурс! Да еще через постель с каким-нибудь стариканом… Еще, правда, есть студии… может, поступить в такую?.. Вот на Юго-Западе, говорят, театр студия Беляковича… Полуподпольные артисты! Ведь как они интересно живут – каждая новая роль – это же новая жизнь! А ей рейсфедер! Ладно, стоп, еще не вечер… Во всяком случае, как чудесно, отбросив этот быт, подарить себе этот солнечный день… Как хорошо встать не спеша, внимательно разглядывать себя в зеркале, не спеша наводить макияж, потом выпить чашечку растворимого кофе, позвонить Ларке, которая просила выкроить платье… Она сразу же придвинула телефон и набрала номер.
– Привет Ларочка.
– Привет, Ириш…
– Где твои предки?
– Строят коммунизм.
– Мои тоже на работе. Может, заскочишь, раскройку захватишь, а то я сегодня свободная оказалась… заодно кофейку попьем, поболтаем…
– А у тебя какой кофе?
– Растворимый…
– Это не дело, я настоящий принесу, арабик в зернах…
– А у меня кофемолка!
– Ну и отлично! Ну, давай через часок…
Положив трубку, застыла, не думая ни о чем, и, как по камням реки, по ее сознанию лилась, не проникая вглубь, жидкая лабуда привычной радиоговорильни.
Струи теплой воды под душем ласкали тело, вникая в каждую выемку и складку. Ирине вдруг вспомнился почему-то вчерашний разговор с Марией Никоноровной: пока Валентин плавал в реке, они успели разговориться. Ужасно общительная женщина оказалась эта Мария Никоноровна! Чем-то маму напоминающая. Одно поколение… А счастье в чем? Она ведь единственный раз живёт, и молодость даётся всего один раз! И так промелькнёт – И такая короткая – только успеть поймать… Даже Мама говорит, мы, мол, работали, голодали, воевали, нищими были… поживите хоть вы, дети наши, немного нормально…
…А все равно симпатичная эта Мария Никоноровна, к тому же акушер-гинеколог, как выяснилось, они даже телефонами обменялись. Но рожать Ирина не собирается, так ей и сказала прямо: надо же для себя немного пожить, ну хоть годика два… Институт закончить тоже надо… А Марина Никоноровна даже разубеждать ее не стала, хотя ей, видно, уже и не понять, при ее двоих детях и троих внуках!.. Вот про любовь она интересно сказала. Любовь, говорит, это как музыкальный слух, как талант – у одних есть, а у других нет. Только далеко не всегда и не каждый знает, есть он у него, этот дар, или нет… А у нее?.. Может, и нет у нее такого таланта вовсе… Что ж ей тогда всю жизнь ждать?.. Ну, а появится у нее настоящая страсть, так она ни с кем и ни с чем не посчитается, вот так! Тут уж она в танк Т-34 превратиться!..
Вытершись насухо китайским полотенцем, Ириша вышла в комнату, чувствуя возбуждающее прикосновение к коже ласкового сквознячка, стала напротив высокого зеркала в платяном шкафу, до колен обрезавшего ноги…
