Он раскалял себя, как мог, но сквозь горячечное раздражение все равно струился холодок. И потому что все это напоминало детский лепет: а чего она? ей, значит, можно? И потому что нету никакого объяснения. Кроме невнятного слова любовь. Просто оказалось, что он Тату не любил. Никогда. Он ей симпатизировал. И только теперь это понял.
Никто ни в чем не виноват.
Ночь раздвигалась тяжело, как старые советские гардины. С четырех до шести в кромешной темноте кошачьим глазом сиял электрический таймер; в шесть проступили очертания вещей – шкаф, неуклюжее кресло, торшер; к девяти рассвело, и в одну минуту все переменилось. С неба словно содрали наклейку, оно оказалось отчаянно синим, а в самой его сердцевине белым искусственным светом светило луженое солнце. Сразу стало по-весеннему спокойно, безмятежно; муки совести остались позади, сердце пело, впереди был целый день невероятного и незаслуженного счастья.
Но опять зазвонил телефон. Точнее, замычал, удушенный гостиничной подушкой. Влада открыла глаза; полминуты смотрела ошарашенно, бессмысленно, как кукла, потом очнулась, приказала:
– Не смотри! я не прибрана! – использовав старое, книжное слово, она засмеялась. – Посмотришь, как выйду из ванной!
Павел сделал вид, что послушался, прикрыл глаза. Влада выудила телефон, зорко опознала номер, недовольно покачала головой и решительно скользнула на пол. На звонок ответила только после того, как защелкнулась дверь ванной комнаты.
– Бубубу, – загудела невнятная речь.
Слов он разобрать не мог, но интонация ему не нравилась, ловкая увертливая воркотня; кажется, она боится Старобахина. Ну конечно, денежный мешок. Заподозрит нехорошее, и может снять с довольствия. А к бедности мы не привыкли. Мы привыкли жить на всем готовом… стоп! Ревновать нехорошо. Ревновать не полагается. Кто ты такой, чтобы ее ревновать?
Влада вышла из душа нескоро; в местном вафельном халатике, смешная; волосы уже просушены, уложены, вокруг нее клубятся запахи шампуней, гелей, ничего тяжелого и плотного, только воздушная свежесть. Павел, как ни пересиливал себя, не удержался:
– Что, муж позвонил? Контролирует?
– Ой какие мы ревнивые. Ты, Павел, лучше посмотри на время… не нет, а да, ты посмотри и немного подумай. В Москве теперь который час? Ну то-то. Мама мне звонила, понимаешь? Мама. Ты чем ревновать без толку, вставай, пойдем покушаем.
Он не выносил народные словечки типа
– Погоди, я быстро, я в два счета.
В большой и холодной столовой, почавкивая, завтракали несколько китайцев. Влада неохотно ковыряла вилкой в яичнице; здешнее меню – глазунья и вареные сосиски – было ей не по вкусу; хоть бы йогурт предложили, что ли.
Они оба молчали, но не так, как играют в молчанку супруги, давным-давно проговорившие все темы и потерявшие взаимный интерес, словно стершиеся друг о друга. То Влада с ласковым домашним интересом смотрела на Павла, как будто что-то хотела спросить, но не решалась, то Павел на нее, с отцовским умилением, им было вместе хорошо и тихо, только есть все это было невозможно.
В конце концов Влада сказала:
– Объявляю разгрузочный день. Как минимум, разгрузочное утро. А какие у нас творческие планы? Ты уже придумал, что мы будем делать?
Нет, Павел про это не думал. А думал совершенно про другое. И Влада должна была бы знать – про что. Но быстро, как пароль, отбарабанил:
– Говорят, что за городом есть какие-то Столбы. Чудо из чудес. Поедем?
– А почему бы и нет?
И тут зазвонил телефон. Его, а не ее. Он вздрогнул: Татьяна? Так не вовремя? Однако это была не жена.
– Историк? Ау. Ты меня слышишь?
– Слышу, Миша. Как говорят военные, докладываю громко и голосом: Аллу доставил в целости и сохранности.
При имени Алла Влада нарочито поморщилась.
– Да при чем здесь Алла. При чем тут она, а? С ней порядок, мы уже вчера поговорили. Неет, тут дело гораздо серьезней.
– И в чем его серьезность?
Павел зажал трубку рукой, страдальчески улыбнулся Владе: прости, не могу не поговорить, это Ройтман. Влада сделала круглые глаза: Ройтман? Так запросто, запанибрата? Нет, невозможно привыкнуть.
– А в том его серьезность, что я не только не еврей. Я творческая помесь цы́гана с мордовкой. – В ройтмановской интонации проявилось что-то матерное, простонародное.
– Вот это генетический компот! – Саларьев понимал, что лучше сейчас не смеяться, особенно в голос, но справиться с собой не смог. – А откуда узнал?
– Оттуда. Подняли все справки в загсе. Родители меня усыновили. Взяли из дома малютки, и усыновили. Ты прикинь – меня – усыновили.
– Честно говоря, не вижу никакой беды.
– Ну я же тебе объяснял… ты что, тогда не понял?!
– Понять-то понял, только разделить не могу. Вот завтра я узнаю, что я – еврей. Или армянин. Что во мне изменится? Ровным счетом ничего. Как был русским, так им и останусь. Зато теперь ты можешь отыскать свою реальную мамашу. С папашей, боюсь, не получится.
– Да иди ты знаешь куда?
