Однажды он уже остался без лекарства; давно, еще до эмиграции. Летел из Самары в Москву; они набрали высоту, он нагнулся, развязать шнурки, слишком глубоко вдохнул, и почувствовал лежалый запах пыли. Перед глазами закрутились радужные мушки, и астма подло влепила под дых. Выход из бронхов закрылся, как будто его прострочили стежком, надышанный воздух остался в тугом животе.
Ройтман делал судорожные вдохи, накачивая легкие, как волейбольный мячик; казалось, отстегни ремень защиты, и его потянет к потолку. К концу полета он уже ничего не соображал; закрыл глаза, уперся головой в иллюминатор, обхватил себя руками, как стыдливая девушка после купания, и повторял буддийской мантрой: выдавить воздух, выдавить воздух, выдавить воздух.
Сразу после приземления, не дожидаясь багажа, он вышел в замызганный зал ожидания, в дорогой аэропортовской аптеке купил паршивенький беродуал, трясущимися стариковскими руками вставил в рот пластмассовый холодный стержень, и рывком заглотил ядовитую пыль. В нос ударило ментолом с примесью йода, наружу прорвался счастливый рыдающий кашель. Вместе с кашлем отлетала застывшая слизь, похожая на жидковатый рыбный хрящик. Ройтман не стесняясь сплевывал под ноги, снова кашлял – с наслаждением, навзрыд.
И вот опять.
Почуяв приближающийся приступ, Ройтман обозлился на Петровича, успел сладострастно подумать: «уволю!»; но три-четыре вдоха, и живот раздулся, легкие закрылись, и он забыл о гибели охранника – мертвым уже не помочь; по-настоящему реальным было только это: глухая тишина, непроницаемая, мертвая порода и он, выдавливающий горький воздух, как механический кузнечный молот: раз, два, три, собрались с силами, толчок, свиристящий выдох. Перерыв. Раз, два, три…
И чем меньше оставалось в нем энергии, тем равнодушнее он ощущал, что смерть поблизости. Она была совсем пустой и очень мягкой. В нее хотелось погрузиться, она его спокойно и доброжелательно ждала. Но при этом Ройтман почему-то знал, что сейчас он не умрет. И прокручивал одну и ту же сцену: он обхватывает синими губами белый сосок ингалятора, всасывает кислый распылитель, как грудной младенец молочко, и ушедшая жизнь возвращается.
Он почти не удивился, различив перфораторный посвист отбойника, который увязал в завале, как сапог в болотной жиже; посвист становился громче и опасней, насыпь содрогалась и крошилась. Где-то рядом, но как будто вдалеке, охранник и историк с воплями оттаскивали тело, опасаясь оползня; каменная пробка стала осыпаться и просела; под потолком образовался узкий лаз; по нему, как тараканы, проползали люди и со стуком сваливались вниз, все почему-то кричали, вот их второй охранник, отправленный встречать у выхода, молодец, наградим, не подвел.
Последней спрыгнула Алла, любимая единственная дочка, и сразу же бросилась к папе, который стоял на коленях и методично истязал себя короткими толчками: Хы. Хы. Хы.
Лифт, похожий на загончик для скота, раскачивался и карябял стены. Тросы опасно скрипели, электрический мотор стучал, как будто в нем оторвалась деталь. Ройтман повернулся спиной к остальным пассажирам и вцепился в железные поручни. Петрович показно́ стоял по стойке смирно, сверля глазами Павла, Аллу, спасателей, доктора. И все непроницаемо молчали. Потому что навалился страх. Было страшно вспоминать о том, как засыпало штольню. Как перекосило Ройтмана. Как нашли погибшего охранника. Но – после того, как смерть не состоялась, еще страшнее было думать об ее угрозе. Что же так качается лебедка. Почему стучит мотор.
В светящемся оранжевом предбаннике отеля, то и дело выбегая на мороз, их встречал растревоженный Юлик. Он знал, что случилась авария, но подробности, подробности!
– Нет-нет, ты погоди, ответь: это что же было, взрыв метана? То есть почему не в курсе? Ну да, конечно, у кого там спросишь… А скажи…
Пробившись в номер, Павел первым делом заткнул блестящей пробкой ванну и открыл горячий кран; среди гостиничной стандартной парфюмерии обнаружил французскую пену, с кристаллами соли из Мертвого моря, сладострастно выдавил всю – под жаркую и сильную струю. Пена вспухла, как взбитый яичный белок, и засверкала крохотными пузырями. Павел сбросил потную одежду и блаженно опустился в воду. О, какое незаслуженное счастье. Сверху пышная, но невесомая прохлада, а под нею обжигающая густота.
