– Я не преувеличиваю. Был один снимок, который я никак не мог забыть: на нем ты с Мигелем и Эдгардо и, кажется, с Баутистой. Вы идете по какой-то улице… кажется, это было за несколько недель до путча. Все эти годы я безуспешно пытался его найти. У тебя случайно его нет?
– Спрошу у Нены, хотя после путча мы все сожгли, так что вряд ли. А тот снимок, о котором ты говоришь, – я его не помню. Может, ты путаешь меня с Тито, он тоже был врачом. Большинство из руководства были медиками: Мигель, Эдгардо… Так что, может…
– Мне иногда начинает казаться, что я придумал тот снимок, что его вообще не существовало.
– Эй, мы тогда себя демонстрировали, так что кто-то мог нас щелкнуть. Может, я стер это воспоминание: так бывает после слишком больших потерь, слишком сильной боли.
Мы дошли до другого склона холма, который спускается к проспекту Аламеда с его оживленным движением. Начо остановился у памятника Педро де Вальдивии – конкистадора, который создал первую испанскую колонию прямо здесь, переименовав туземный Уэлен в католическую Санта-Лусию. Мы рассматривали бородатого воина, победно восседающего на бронзовом скакуне, хотя кончил он плохо. Арауканцы, которых он хотел превратить в рабов на шахтах, залили ему в глотку расплавленное золото, насмешливо приговаривая: «Ты ведь жаждал золота, твои кости станут флейтами, мы будем играть песни на твоем теле».
– Насилие, – сказал я, указывая на Вальдивию. – С самого начала, такова история Чили. Даже когда они проигрывают, эти мужчины на конях, они в итоге оказываются победителями.
– Мы рассчитывали это изменить, – отозвался Начо. – Думали, что скоро будем лить обожаемое ими золото им в глотки. Посмотри на наш город, где деньги правят еще решительнее, чем раньше. И большинство моих товарищей мертвы, не получили даже могил, не говоря уже о памятниках. Если бы они попросили убежища, как это сделал я, то сегодня хотя бы были живы, чтобы… Я не переставал надеяться, что хоть кто-то из них – может, Эдгардо – присоединится ко мне в посольстве.
– Хорошо бы ты рассказал мне про свой опыт. Я работаю над романом, где действие происходит в посольстве Аргентины сразу после путча.
– С удовольствием. Нена слышала, что вы с Анхеликой вернулись, она приготовила бы вам вкусный ужин в ответ на то гостеприимство, которое мы видели от вас тогда.
Обменявшись с ним телефонами и адресами, я направился домой.
День 5 сентября 1990 года подходил к концу.
Как все меняется за двадцать лет! 5 сентября 1970 года мне бы и в голову не пришло уйти домой и писать роман… или заняться чем-то еще столь же индивидуалистским. Народ высказался на голосовании. Пришло время говорить более ясно, отдавать революции всех себя.
И в течение следующих трех лет все именно так и было. Мы отдавали себя, я отдавал себя, это стало образом жизни. Утром, днем и глубокой ночью – мы отдавали всех себя, чтобы ни один ребенок не голодал, отдавали себя, чтобы в деревнях не осталось неграмотных, отдавали себя, чтобы ничьи умы не были забиты ложными грезами, чтобы все руки были востребованы, никакие предположения, приоритеты или мифы не оставлены без рассмотрения… Отдавали и отдавали другим, взамен получая уверенность в том, что мы, что я способны радикально измениться – что все может эпично, щедро, вдохновляюще преобразиться.
А что сегодня?
Администрация Эйлвина стремится разъединить людей, заставить заниматься только производством и потреблением, предоставить управление избранным представителям – элите, экспертам и технократам. Разным Энрике Корреасам. Что до тех сотен тысяч, которые участвовали в похоронах своего Чичо, получив краткий взрыв радости, иллюзию того, что их воспоминания значимы, – то теперь им полагалось разойтись. Улицы будут служить для того, чтобы добираться на работу и с работы, для покупок, для медицинских, просветительских или коммерческих целей или для личных развлечений. Для отдыха, а не для творчества. Впереди ожидались мелкие, неуверенные шажки – реформы, а не революция.
И мне ли критиковать? Я отказался занять пост в правительстве, предпочел оставаться частным лицом, вносить вклад в восстановление нашей демократии через литературу. Как и очень многих чилийцев, меня определяет то, чего я могу достичь сам, независимо от действующего режима. Я буду отдавать себя только себе, только роману, который субсидирует Орта.
Орта, который ждет моего звонка.
На звонок ответила Пилар. Она была напряжена: Джозеф улетел в Лондон, едва успев прибыть в Нью-Йорк. Плохие новости о Ханне, неожиданное ухудшение. Пилар настаивала, чтобы я ему позвонил, несмотря на позднее время. Он будет рад услышать об отдании долга памяти Альенде. Он в отеле, но дальше рассчитывает переехать в дом к отцу. Хорошо хоть, отметила Пилар, что отец с сыном друг с другом разговаривают: жаль, что процесс примирения запускается такой трагедией. Как здесь, в Чили, отозвался я. Да, согласилась она, как у нас в стране.
В Лондоне уже было за полночь, но Орта распорядился принять звонок от меня.
Я спросил, как дела у его мачехи.
