Потому что нас ожидает настоящая работа, вот что я скажу. Пока Альенде лежал в безымянной могиле, надо было заботиться о том, чтобы его легенда оставалась ясной и не подвергалась сомнениям. Легенда вдохновляет людей, но не позволяет вести разговор с уязвимым и неидеальным человеком, стоящим за ней. Этот диалог можно начать теперь, когда Сальвадор Альенде – такой мертвый и такой живой – вернулся на ту землю, которую мы все эти годы для него приберегали. Будет непросто жить с ним и без него, критиковать его – и в то же время искать возможность сохранить верность тому видению социальной справедливости и полной демократии, ради которого он погиб.
Оказалось, что на следующий день иностранные участники заседания разделили мои мысли и значительно их дополнили, связав прошлое Альенде и поданный им пример с той дорогой, что лежит впереди, – и, что было не менее важно, какой большой вклад в нашу победу внес мир за границей: очень уместное признание трудов изгнанников. Они говорили Чили, что солидарность помогла нам выжить, а мне лично говорили, что все эти годы вдали от страны были частью ее истории. Нам, изгнанникам, не следует стыдливо вешать головы: те из нас, кто уехал из страны, заслужили свое место за этим круглым столом, на похоронах, в Чили будущего.
Это было вдохновляющее собрание, тем более что мне представилась возможность принять неожиданного гостя – того, кто со временем (не в тот день, еще нет) покажет мне, как выяснить нечто чрезвычайно важное про смерть Сальвадора Альенде.
В какой-то момент заседания мой взгляд упал на нечеткую фигуру в самой дальней части зала, показавшуюся мне смутно знакомой. Однако я был занят проведением форума, обменом мнениями, отданием долга памяти, воспоминаниями… Это могло бы продолжаться еще несколько часов, если бы мой приятель Антонио Скармета не передал мне записку с предупреждением, что Тенча устала и надо закругляться. Только после того, как я удостоверился, что вдова Альенде благополучно отправилась домой, мне вспомнился тот загадочный зритель – и только тогда я его опознал.
Это был Начо Сааведра. Он поседел, сбрил свои характерные революционные усы, его осунувшееся лицо контрастировало с телом, которое, похоже, потолстело, так что мне подумалось, что, возможно, те двадцать с лишним лет, которые прошли с того времени, когда мы в последний раз прятали его у себя дома на улице Ватикано, сделали свое дело, заставили его понять, что все гораздо сложнее, чем ему думалось тогда.
Хотя мы все это время не встречались, я был в курсе поворотов его судьбы. Через год после переворота, в октябре 1974 года, я прочел в «Ле Монд» об убийстве Мигеля Энрикеса в Сантьяго в перестрелке с тайной полицией. Мигеля выследили до скромного квартала, где он жил со своей гражданской женой Кармен Кастилло, которая была на седьмом месяце беременности его ребенком. С ним были Начо и еще два члена МИРа, Тито Сотомайор и Хосе Бордас. На дом напали как раз в тот момент, когда они жгли документы, собираясь переместиться в другое убежище. Пока Мигель отстреливался, Бордас, Тито и Начо сумели убежать по крышам. Я часто представлял себе эту сцену, которую Начо предсказал – и которая так трагически реализовалась. Мигель, в которого уже попало множество пуль, кричал, что в доме беременная, но нападающие ответили пулеметным огнем. Раненую Кармен спасли соседи, вызвавшие скорую. Ей предоставили убежище в Англии, где ее ребенок умер вскоре после рождения. Хосе Бордаса убили спустя два месяца при стычке с военным отрядом. Что до остальных, Тито и Начо, то однопартийцы осудили их за то, что они не погибли, защищая Мигеля, и они попросили убежища в посольствах Италии и Финляндии соответственно и в итоге вышли из МИРа, убедившись, что вооруженной борьбой от Пиночета не избавиться. Начо со временем вернулся к врачебной деятельности и наблюдал нескольких министров правительства Эйлвина.
Не понимая толком, что со всем этим делать, я просто обнял его и сказал:
– Надо признаться, Начо, что меня несколько успокаивает то, что ты больше не носишь с собой взрывной саквояж врача.
– Уел! – отозвался он с улыбкой. – Теперь у меня в саквояже только лекарства. – Он махнул рукой в сторону близлежащего холма Санта-Люсиа. – Давай пройдемся, немного узнаем друг про друга.
Почему бы и нет? После моих недавних размышлений об истории мне показалось странно уместным посетить тот холм, на котором в 1542 году был основан город Сантьяго. Теперь там раскинулся великолепный парк, который в ходе столетий побывал свалкой, кладбищем еретиков, атеистов и самоубийц – и где, согласно легендам, все еще появлялись призраки этих отверженных, а также призраки индейцев мапуче, для которых то место было священным. Можно ли придумать лучшее место для того, чтобы снова установить контакт с Начо Сааведрой, этим призраком из моего прошлого?
Пока мы поднимались на холм с его зелеными террасами, я сказал ему, что я никогда о нем не забывал. Постоянно его вспоминал.
– Спасибо, но не надо преувеличивать. Для моего самомнения достаточно воспоминания раз в год.
