– Врачи пытаются продлить ей жизнь – может, еще на год, с лекарством, которое может появиться. Мой отец будет цепляться за все, что дает ему надежду. Я настроен более скептически. Знаю, как это бывает. Но поделитесь со мной хорошими новостями, расскажите про Альенде.
Я постарался ввести его в курс дела, представляя все оптимистически: ему сейчас меньше всего нужны были мои унылые размышления о том, что эти двадцать лет сделали с душой Чили и мечтами Альенде. Я предпочел сказать, что этот день доказал возможность такого преображения, какое он ждет от своего музея: Эйлвин изменился в достаточной мере, чтобы организовать похороны Альенде, – возможно, он и правда хочет загладить свою вину перед демократией, примиряется с тенью президента. Жаль, что Орта там не присутствовал. Без таких людей, как вы, добавил я, нам не удалось бы нанести Пиночету поражение.
Он вроде бы слушал внимательно, но, заговорив, игнорировал мои слова поддержки, сосредоточившись на том, что на самом деле означали для меня эти похороны.
– Вы полны печали, – сказал он, – вы в трауре, Ариэль. Не пытайтесь скрывать это от меня теперь, когда Ханна… Мы оба с вами, вы и я. Остаемся одни, находим утешение друг в друге, мы… Я думал, Ариэль, что это значит – вымирание. Приближающееся исчезновение Ханны только яснее показывает опасность, которая ждет всех нас впереди. Вымирание. Не смерть с похоронами, обрядами и поминками, как напоминание – то, через что вы только что прошли и к чему нам надо готовиться, моему отцу и мне. А потом мы живем дальше, забываем мертвых… так и должно быть: у вас есть ваша семья и ваш роман, у меня – мой музей и Пилар, может ли быть лучшая дань ушедшим? Человек просто продолжает жить.
– Иначе это было бы предательством мертвых, – сказал я, но почему-то это прозвучало как дешевка, неубедительный штамп.
Кажется, Орта этого не заметил.
– А вот вымирание… ну… нас некому будет оплакивать, некому будет вспоминать, отмечать то, что было чудесно, сокрушаться о том, что пошло не так, некому будет оценить, что вы сделали со своей жизнью. Вчера, чтобы сбросить накопившееся в доме напряжение, я прошелся по ближайшему лесу. Как в детстве. И, как и тогда, мне попались упавшие деревья, гигантские вязы и сосны, в зарослях, где никто не бывал – возможно, вообще никогда, – и мне вспомнился вопрос, который первым задал Иэн: если в лесу падает дерево и рядом нет никого, кто бы мог услышать, – сопровождается ли это падение звуком? В ответ я прочел ему лекцию по физике (даже тогда я любил покрасоваться): про колебания, волны сжатия и все такое, конечно, звук появится независимо от того, кто там рядом. Но вот теперь, размышляя о том, как мне будет не хватать Ханны, и наткнувшись на останки упавшего дерева, я понял, какой ответ должен был дать Иэну: когда тебе встречается мертвое дерево, ты можешь вообразить, какой звук оно создало, посетовать о его гибели, откликнуться на звук его падения, который слышали другие деревья, услышали лесные создания и закричали – издать свой крик в ответ на его горе, как я сделал это вчера.
Он замолчал, пытаясь отдышаться. Я подумал: вот почему он выбрал меня, не столько для того, чтобы узнать правду об Альенде, но чтобы кто-то выслушал его истину, чтобы излить себя, свое одиночество, на меня, как воду на сухую землю.
– Горе – что это за дрянь, Ариэль! У нас его чересчур много, избыток: у вас, у меня, почти у всех наших современников и у тех, кто жили на руинах прежних столетий. Дрянь – но совершенно необходимая. Без этой боли жизнь ничего не значит. Дереву нужен тот звук, который оно создает при падении, чтобы его услышали, – хотя бы в будущем, это его способ затребовать свидетелей. Вот почему нам нужны обряды похорон, пышные или скромные: излияние наших сожалений, всеобъемлющее прощание, какое только что ваш народ устроил для Альенде. Вот почему тягчайший грех – это сокрытие тела и лишение возможности скорбеть: это преступление против жизни, потому что не дает жизни продолжиться, другим деревьям вырасти из перегноя умершего дерева. Вот почему имеет смысл присловье «не говорите дурно об умерших». Мы не уничтожаем дурные дела, ошибки и слепоту, жестокость и эгоизм, ущерб, нанесенный другим. Однако правильно спасти лучшее для будущего – по крайней мере, один раз за одиссею человека. А если мы вымрем? Никаких последних обрядов, никаких прощальных слов, никаких историй: последнее слово окажется за смертью. Так что нам нужно рассказывать эту историю сейчас, пока еще не поздно. Вот о чем я думал, вот что ясно показали совпавшие во времени похороны Альенде и смертельная болезнь Ханны.
Его голос срывался от переполнявших его чувств. Я дал ему время успокоиться – постарался успокоиться сам. Мы с ним были так далеки друг от друга в пространстве, но разделяли чувство утраты.
Однако он пожелал завершить этот разговор на менее печальной ноте.
– Вы не могли бы кое-что для меня сделать, Ариэль?
– Могу попытаться.
– Излейте в тексте душу, друг мой, всю чертову душу.
