Я улыбнулся: два большевика будут обмениваться историями, оба неподвластные времени, словно сейчас все еще 1936 год и война в Испании против фашизма должна вот-вот начаться. Карл уже мысленно составляет письмо своему новорожденному сыну, готовясь отправиться в Мадрид, а мой отец в Буэнос-Айресе решает – возможно, в эту же самую минуту, – что не станет присоединяться к борьбе с Франко, и не подозревает, конечно, что его решение остаться в Аргентине с моей матерью означает, что через шесть лет я появлюсь на свет. Орта и я, наши разные, но соединившиеся судьбы.
– Сделайте мне одолжение, – попросил Орта, – самое последнее. Вместо отчета. Перед отъездом из Чили. Вы не могли бы пойти на могилу Альенде, принести цветы, мою благодарность.
Мне вспомнились все те послания, оставленные у мавзолея Альенде.
– Вы не могли бы сделать это для меня?
– Да, – ответил я. – Я все равно собирался навестить его перед отъездом.
– Может быть, те широкие дороги, которые он предсказывал, однажды и правда откроются.
– Да, – сказал я, – может быть. Но это больше от него не зависит, верно?
– Конечно. Он сделал достаточно. Нам нужно оставить его покоиться с миром – если мы можем принести на Землю хоть какой-то мир. Если Земля вообще будет.
– Я буду следить за тем, что вы будете делать, чтобы знать, как все получается, чтобы у нас вообще было будущее.
Все это звучало слишком официально и торжественно, почти протокольно, словно мы говорили для невидимых зрителей, будущих читателей – но тут Орта улыбнулся, и на этот раз не грустно, а светло. В его улыбке не было никакой искусственности.
– Следите, сколько хотите, – заявил он. – Мне пора снова следовать совету моей матери. Спрятаться. Вы меня не найдете, друг мой, это я могу пообещать.
В этот момент над нами пролетела птица и пронзительно закричала, словно возмущаясь чем-то. Капля белого дерьма упала Орте на волосы. Он не стал ее стирать.
– Еще один знак, – сказал он. – Дерьмо с небес говорит мне, что я стал слишком заметным, легкой мишенью. Или, может, это наказание. Природа наносит ответный удар. Который я заслужил.
Что он имел в виду: это из-за того, что он отказался от своего музея, или же речь идет о всем том пластике, которым он нас отравил, или вообще грех собственного рождения? Или, может, он пытался понять, что мне известно об этих последних днях, о его преступлении против дятлов и будущего, о котором Пилар пообещала мне не рассказывать? Призналась ли она Орте, что я в курсе его действий, и он поэтому ждет от меня… чего? Отпущения грехов? Прощения? Участия в его епитимии? Как всегда, его сложно было понять. Я решил перестраховаться.
– Возможно, вы неверно толкуете этот знак, – заявил я. – Считается, что такое дерьмо приносит удачу. Благословение.
– Посмотрим, – отозвался Орта.
Мы оба застыли, не зная, что делать дальше.
Мы обнялись. На этот раз – без слез, без мольбы о спасении, нашептанной мне на ухо, – и без моей реакции на эту мольбу.
Просто прощаются два брата, два из множества сыновей Альенде.
Я был рад возможности ничего не говорить и не делать, никого не спасать: просто последнее соприкосновение этого дня, который, возможно, станет нашей последней встречей, ощущение, что он такой живой и телесный. Орта всегда был каким-то эфемерным – было нечто невероятное в этом миллиардере с совестью и болезненным прошлым, так что, когда я не находился с ним рядом, мне начинало казаться, что я его придумал, как персонажа романа. У меня ведь не было его фотографий, никаких вещественных доказательств того, что он действительно провел с нами в Чили две недели. Он так хорошо умел становиться незаметным, что я поверил его заявлению, что у меня не получится его найти. Тем не менее я надеялся рассмотреть его в какой-то момент в толпе – может, во время какого-нибудь марша сторонников экологической справедливости – хотя бы мимолетное призрачное присутствие, которое говорило бы мне, что у него все в порядке. Потом он мог бы снова испариться, как, возможно, в тот день, когда мы праздновали победу в плебисците, устранившем Пиночета. Я воображал, что на этот раз он чуть задержится и я смогу предложить ему присоединиться ко мне, поделиться новостями, разнюхать какие-то секреты.
Скорее всего, ее не будет, этой придуманной встречи. Просто, расставаясь с кем-то, я пытаюсь притвориться, что это на самом деле не конец, что мы расстаемся ненадолго. Эта моя черта еще усилилась теперь, когда я жаждал некоего постоянства, вступая в новую фазу моей ненадежной жизни мигранта.
Я забрался в машину. Он сунул голову в открытую дверь и расцеловал меня в обе щеки.
– Вы попрощаетесь с Альенде за меня?
– Непременно.
Дверь закрылась, машина тронулась. Я обернулся, чтобы посмотреть на него через заднее стекло. Он стоял на месте и махал рукой: пока, пока.
Мне показалось, что я уловил в его взгляде какую-то песню.
А потом Джозеф Орта исчез, скрылся за рощей высоких терпеливых деревьев.
Я больше никогда его не видел.
