Или хотя бы дать ему шанс спастись.
Теперь, естественно, мне придется до конца жизни поддерживать ту версию смерти Альенде, в которую я не верил – или верил не совсем. Но, может, я себя переоцениваю? Будучи в итоге неважным для нашей национальной истории, я могу говорить правду или лгать: народ Чили в свое время решит, чему он хочет верить в отношении того, что Альенде хотел ему сказать своей смертью. Ему не нужно, чтобы кто-то вроде меня – и уж, конечно, не вроде Орты – делал за них выбор. Преданность народа радикальной справедливости не даст ему умереть, подтвердит его предсказание: историю творит народ. Или же его снова похоронят, приняв систему эгоизма, конкуренции, страха, эксплуатации. Или, может быть, оба варианта не одержат безусловной победы, что приведет к той бесконечной битве этих двух разновидностей человечества, которая идет с незапамятных времен.
Я не сумел величественно определить одну-единственную неопровержимую истину, которой все обязаны придерживаться, но я хотя бы не подвел Джозефа Орту. Я не призван спасать мой народ от катастрофы, как это было с Альенде, или спасать все человечество от еще худшего бедствия, как намеревался – и, возможно, все еще намерен – Орта. Чего мне удалось достичь своим расследованием (и еще неясно было, удалось ли) – это спасти жизнь одному человеку. Может, к большему и не следует стремиться обычным мужчинам и женщинам – просто надеяться хотя бы один раз стать такими, как Пачи Кихон, Адриан Балмаседа и Анхелика, и спасать людей по одному. И вот теперь, на эту короткую ночь, я присоединился к ним, помог исцелить одинокого человека.
Возможно, Орта предвидел это, поручая мне эту задачу. Может быть, он почувствовал, что ему нужен не умелый следователь, а человек, который никогда его не предаст. Не исключено, что он всегда знал, что я напортачу, и потому прилетел в Чили, чтобы меня стимулировать, – и потому же отправил Пилар проверять мою работу. Но при этом он не сомневался в том, что в итоге я буду блюсти его интересы, сыграю роль посланника огромного, живого сердца Вселенной, которая подарила нам такого человека, как Сальвадор Альенде, чтобы мы жили с ним на одной Земле.
Мне подумалось, что Чичо сейчас мне улыбается.
И, уже погружаясь в дремоту, я предположил, что мой сегодняшний поступок мог бы стать примером для будущего, гораздо лучше какого-то музея, потому что он доступен любому жителю планеты: разве не непрестанное сострадание станет способом спасти наш вид, которому грозит вымирание?
А потом я крепко заснул и утром во вторник проснулся только благодаря тому, что забыл закрыть жалюзи и меня разбудил великолепный луч позднеосеннего солнца. Ароматы кофе и жарящегося бекона доносились снизу. Я поспешно принял душ и вскоре присоединился к Орте за обильным завтраком. Старого Карла нигде не видно было. Пилар с нами за стол не села: то заходила, то снова исчезала, работая на кухне.
Единственное, что удивляло в этом завтраке, – это его полная нормальность. Настроение у Орты было приподнятое: мне вспомнилась та энергичность и уверенность в себе, какие он демонстрировал в отеле «Хей-Адамс». Он явно миновал свою темную ночь души. Я провел его через ад и чистилище, а остальное сделала Пилар: помогла ему понять, что два разоблачения – самого себя в темном лесу с мертвыми птицами и отцовской лжи, легшей в основу его успеха, – несмотря на всю их болезненность, могут стать благотворными, если заставят его признать собственную слабость, столь схожую со слабостями других людей. И эта благая истина позволит начать приземленную и увлекательную работу, которая позволит понять, кто он на самом деле.
Я не имел желания делиться с ним этой метафизической интерпретацией его состояния – да он и не дал мне возможности это сделать, сосредоточив разговор на моих собственных планах на будущее. Он сказал, что понимает, почему я решил уехать из Чили и беречь свою семью, выразил надежду, что Хоакин будет рад вернуться в Штаты, что Анхелика справится с грустью, вызванной переменами в стране, и что близость Родриго компенсирует эту потерю. Он порадовался тому, что мои родители и родня Анхелики с пониманием отнеслись к нашему скорому отъезду из Чили. Он посетовал на то, что я бросил свой детективный роман, и шутливо отметил, что отправится туда, куда попадают все незаконченные проекты и творения, – в страну Незавершенного. Но, может быть, когда-нибудь Антонио Колома воскреснет? Он пожелал процветания занявшей его место пьесе. А тем временем, сказал он, его банк перевел на мой американский счет остаток денег, которые мне причитаются по завершении расследования: это поможет мне продержаться. Что до отчета – пусть я не утруждаюсь. Детали случившегося не важны. Эта глава его жизни завершена. Вместе с Музеем суицида.
– Вы не собираетесь его создавать?
