На единственном сохранившемся до нашего времени изображении няни — барельефе скульптора-самоучки Я. Серякова — запечатлено типично русское лицо пожилой деревенской женщины, повязанной платком. Такой ее видел поэт «в глуши лесов сосновых», такой она осталась в памяти его современников. По свидетельству М. И. Осиповой, «это была старушка чрезвычайно почтенная — лицом полная, вся седая, страстно любившая своего питомца...».
Несмотря на то что няня была крепостной крестьянкой, поэт относился к ней как к равной себе, без тени какой бы то ни было снисходительности и покровительства. Когда в доме праздновали приезд друга поэта И. И. Пущина, то няню пригласили к столу и «попотчевали искрометным». В кругу друзей поэта она всегда была интересным и желанным собеседником, щедрой и приветливой хозяйкой.
Друзья поэта постоянно вспоминали Арину Родионовну в письмах к Пушкину как самого близкого ему человека, равноправного члена его семьи. Вскоре после отъезда из Михайловского Пущин в письме поэту от 18 февраля 1825 года писал в конце: «Прощай, будь здоров. Кланяйся няне. Твой Иван Пущин».
Когда Дельвигу стало известно об освобождении поэта из ссылки, то он, поздравляя его, беспокоился о няне: «Душа моя, меня пугает положение твоей няни. Как она перенесла совсем неожиданную разлуку с тобой?» А чуть позже Дельвиг, в другом письме, стремясь сделать Пушкину приятное, писал о ней: «Нынче буду обедать у ваших, провожать Льва. Увижу твою нянюшку и Анну Петровну Керн...» Любопытно, что Дельвиг упоминал здесь Арину Родионовну рядом с А. П. Керн, оставившей в душе ссыльного поэта яркое и сильное чувство.
О счастливых часах, проведенных в доме поэта в Михайловском, об атмосфере радушия, дружбы и праздничности, которую умела создавать Арина Родионовна, вспоминал и Н. М. Языков. Об этом он проникновенно писал в стихотворении «К няне А. С. Пушкина»:
Позже, когда няни уже не было в живых, Языков в стихотворении «На смерть няни А. С. Пушкина» вновь вспоминал ее «святое хлебосольство», ее желанное общество в тесном кругу друзей:
В такие минуты шумных бесед, когда няня «к своей весне переносилась» — вспоминала свою молодость, Пушкин, видимо, и услышал то, что донесла до нас метрическая запись о замужестве няни, которая стала женой «крестьянского сына, отрока Федора Матвеева». Отрок — это юноша от 11 до 17 лет, няне же в пору выхода замуж было 23 года. Видимо, эта деталь жизни Арины Родионовны и нашла отражение в «Евгении Онегине»:
