Я достал книгу, где на корешке значилось его фамилия, спустился с Пушкиным на диван в Выставочный Зал, открыл книгу и обнаружил, что в ней почти всё написано стихами. Предисловие, озаглавленное «Жизнь и смерть А.С. Пушкина» было написано нормальными строчками. Потому что не Пушкиным, там какая-то другая фамилия значилась. Я решил, что начать надо с этой части. О жизни читать было очень скучно, поэтому, миновав сначала отдельные строчки, потом абзацы, а после и целую страницу текста, я сосредоточился на смерти. Это оказалось ещё тяжелее. Автор вступления скрупулёзно расписывал кто кому какое письмо написал и какое всё это имело отношение к Пушкину. Но самое главное я понял: Пушкина убили на дуэли из пистолета. Правда, умер он не сразу. Ещё мучился. И эти мучения автор собирался описывать подробно. Я вздохнул и пересчитал страницы. Пушкин собирался умирать после ранения пять с половиной страниц. Я понял, что такая долгая смерть Пушкина может добить и меня, поэтому принял решение открыть самого Пушкина.
Сразу должен сказать, что против стихов ничего не имею. Но очень тяжело их читать. Или нет, не так! Читать их очень легко, но после того, как пробежал глазами, надо останавливаться и искать смысл того, о чём тебе тут этот умный Пушкин написал. А смысл у него такой, что не сразу поймёшь. Я о каком-то там дяде столько раз читал, столько раз перечитывал, чтобы хоть чего-нибудь понять, а потом оказалось, что после дяди надо разбираться с отцом главного героя.
– Ай да Пушкин, ай да… – захотелось мне выругаться, но я боязно заткнул себе рот и воровато оглянулся. Какой-никакой Пушкин, а он висел у нас тут где-то. Может обидеться!
Я вздохнул и погрузился в глубину стихотворных строк, проявляя всё своё терпение и решимость во всём этом разобраться. Терпения и решимости у меня мало. Стихотворные строки поднялись над моей головой и, шумя и убаюкивая, отправили меня в царство сна.
2
Проснулся я от стука. Вскочил. Книга выпала из моих рук и упала на пол. Если бы она была человеком, то я бы сказал, что человек этот упал, раскидав руки в стороны, словно подбитая птица, и лицом вниз. Но это была всего лишь книга. На ходу я зацепил её, ловко закрыл и отправил по дуге на стол. Она приземлилась тяжело, хлопнула, будто кирпич.
За дверью стоял мужчина с тростью, которую держал в изумительно белых перчатках. В цилиндре и коричневом пальто. Я успел заметить, что он был грустен, хотя, как только я появился, он профессионально улыбнулся и представился. Откуда-то в его руках взялся крохотный кусочек картона. Всё это он сделал так быстро, что я не запомнил имени, а его карточка уже оказалась у меня в руках.
– Прошу прощения, – сказал я. – Прошу вас подождать в прихожей, я переоденусь!
Он ещё раз профессионально улыбнулся, поблагодарил, уверил, что никуда не спешит, и сел на табуретку возле маленького круглого окна. Я бросился наверх переодеваться и куда-то дел его карточку. Пока одевался, пытался вспомнить, как он мне представился или что было написано на карточке, которую он так ловко вручил. Я помнил что-то в завитушках. Английская N или русская И. Точно! А ещё три О! Маленькие сверху и снизу, а посередине большая! А маленькие её пересекали! Все буквы, которые я когда-либо видел, поплыли у меня перед глазами, а из зеркала, стоило мне отвернуться, чтобы взять пиджак, вроде бы послышалось маленькое подленькое хихиканье. Разумеется, когда я повернулся, то ничего уже не хихикало. В зеркале был я. Идеальный, чёрно-белый, не хихикающий.
Выдохнув, я отправился к посетителю.
Пока спускался по твёрдым ступенькам, думал о том, как называть этого господина. Ступеньки предательски заканчивались, голова шумела, идей не было.
Я спустился, глупо улыбнулся и не придумал ничего лучше, как показать элегантному господину на дверь в Выставочный Зал, поклониться и сказать:
– Добро пожаловать в Музей!
3
Мы стояли перед Мутным Зеркалом. Отражались два силуэта: высокий, прямой, точно шпиль на башне, – гостя; рядом – поменьше, с неясными очертаниями, будто тающий в тумане.
– Этот дом звездочёта эпохи Ивана Грозного идеально подошёл для хранения этого опасного экспоната. Перед вами Мутное Зеркало. Около ста восьмидесяти лет назад древний тролль заточил в его холоде столько зла, что его хватило бы на весь наш свет. Но здесь вы можете чувствовать себя в полной безопасности.
Посетитель не шевелился. Грустно смотрел перед собой.
– Зло коварно и почти непобедимо. Осколок этого зеркала, уничтожив одно человеческое сердце, тут же бы взялся за другое, а потом и за третье. Даже самый маленький осколок никогда бы не остановился. Зло коварно! В него не верят, оно способно принимать какие угодно формы. На это тролль и рассчитывал, но здесь, в Музее, оно не способно ранить, оно всего лишь экспонат!
Посетитель стоял прямо, смотрел застывшими глазами. Казалось, я могу замолчать, а он так и останется стоять, будто ничего и не происходит.