В прихожей было темнее, чем в коридоре и на лестнице. Так темно, что если бы со мной рядом стоял бы другой человек, то я бы мог почувствовать его только если бы он себя как-нибудь выдал. Но никто себя не выдавал. Думаю, это потому, что там никого не было.
В Выставочном Зале тоже никого не было. Тут можно было не вглядываться и говорить об этом уверенно: через стекло во всю стену поток белого света буквально заливал самую большую комнату Дома. Спрятаться здесь можно было разве что за диваном, но я сразу пришёл в этот сгусток темноты. Если бы тут кто-нибудь был, то я бы с ним столкнулся.
Ощущения такой пустоты Дома я не испытывал никогда. Как правило, было наоборот. Мне всегда мерещилось и слышалось, что здесь кто-то ходит и что-то происходит. Вроде бы за мной даже кто-то наблюдает.
А вот в те минуты такого ощущения не было. Тишина и пустота.
Мутное Зеркало было непроглядно чёрным. Я даже успел подумать, что оно тоже спит, хотя было очевидно, что экземпляры никогда не спят, но и никогда не бодрствуют. У них просто нет этих категорий.
Я шумно вздохнул и мой вздох растворился, и ничего не произошло.
Я сделал несколько шагов к стеклянным витринам. Сквозь безупречно отполированное стекло на своих местах лежали Безымянные Монеты.
Ничего не происходило.
Конечно, ничего не происходило. Что могло происходить в этом Доме? Здесь появление какого-нибудь случайного посетителя становится целым событием. А до этого появления здесь никогда ничего не происходит.
Хотя, нет. Тут я всё-таки ошибаюсь. Пыль здесь всё-таки образуется. Я ей занимаюсь каждый божий день, точно знаю. Но, признаюсь, если человек начинает задумываться о появлении пыли как о событии, то надо бы серьёзно подумать о своей жизни. Возможно, с ней что-то не так.
Но в моей жизни всё хорошо.
Я поднял стеклянную раму (не скрипит! Значит, и тут всё хорошо) и достал первую попавшуюся Безымянную Монету.
Должен признаться, для меня это самые странные экземпляры. Маленькие, одинаковые. Не знаю и не могу предположить, как они сюда попали.
Тут мне показалось. Я приблизил Безымянную Монету к глазам, потом наклонил на ровный белый свет. Не показалось: на этой Безымянной Монете была изображена открытая книга. На другой стороне – стрела. Я стал вертеть эту Безымянную Монету в руках. Всё верно! У меня в руках оказалась Безымянная Монета, на которой есть изображения! На одной стороне – раскрытая книга, на другой – стрела! Я долго вертел Безымянную Монету, чтобы удостовериться, что изображения по-настоящему существуют и никуда не пропадут.
Они были раньше, и я их не заметил?
Я стал смотреть другие Безымянные Монеты. Ничего подобного! Все остальные были пусты. Я полез в другую витрину, осмотрел все, но и там никаких раскрытых книг, стел или чего-либо ещё.
Получается, это мне?!
Я аккуратно закрыл витрины, забрал свою Монету, поднялся к себе и лёг спать.
Утро вечера, как говорится, мудренее.
2
Утром я сразу понял, что вернулся Александр Иванович. Не надо меня спрашивать, как я это понял. Было бы странно, если бы я этого не понял. Дом сразу же стал другим, никак иначе объяснить, увы, не могу.
Я оделся и радостно поспешил в его кабинет. Постучал, но никакого ответа не получил. Подёргал за ручку – заперто. Ладно, не здесь. Побежал вниз. Прихожая изменилась. Сразу стало понятно, что здесь совсем недавно были люди. Поспешил в Выставочный Зал. Тоже никого. Я даже обогнул диван с той стороны, что ближе к окну, как будто Александр Иванович был невидим для тех, кто ходит с другой стороны дивана. Нет, тут тоже никого. Я даже, признаться, волноваться начал. Неужели нет?
Забежал в Столовую и замер: здесь были и Александр Иванович, и Советник, и Коровьев. Александр Иванович сидел, как на троне, в своём массивном деревянном стуле во главе стола. Советник сидел справа, а Коровьев радостно ожидал меня у двери. Александр Иванович завтракал, перед ним теснились тарелки со всем, чем только можно. Советник положил перед собой высокий чёрный цилиндр, возле него стоял наполовину тёмный бокал вина, надо думать, трость была где-то рядом внизу. Коровьев радостно всплеснул руками, ощетинился коротенькими усиками и приветственно что-то визгливо крикнув, кинулся меня обнимать.
Коровьева, если честно, я побаиваюсь. Мне не свойственны такие смены настроения, я не понимаю, как человек может звонко смеяться, а через минуту плакать на коленях от отчаяния, когда я стою рядом с ним и не чувствую ни того, ни другого.
– Как я рад! Как же я рад! – кричал мне в ухо Коровьев, обнимал, чмокал в щёки и нос. Я тоже был рад, хотел поздороваться с Александром Ивановичем, но из-за Коровьева не мог, стоял и терпел все эти странные возлияния душевной привязанности. Вдруг Коровьев резко отстранился и грозно, почти ругаясь, спросил:
– Почему не в костюме?