«Вот проходят мимо, головы не поворачивают, – с горечью думал Архип Кузьмич, приглаживая редеющие крашеные волосы и глядя на плотные человеко-потоки, индифферентно текущие под окнами. – Это ведь я придумываю, как им жить, во что верить, что считать хорошим, а что – плохим… А какое им до меня дело? Кто и когда вспомнит про Архипа Терехова, третьего секретаря обкома? Никто и никогда! А ведь я уже тридцать лет работаю для их счастья! Сколько сил, здоровья потратил на то, чтобы население жило хорошо, а главное – правильно! А кто бы знал, как непросто организовать это человечье стадо, заставить идти в нужном направлении – по широкой столбовой дороге марксизма-ленинизма, не сбиваясь на кривые тропинки чуждой идеологии, думать и делать то, что надо! И мне удалось немало, если отбросить ложную скромность!»
На столе ожил динамик селектора, и голос Антонины, его личного секретаря, произнес:
– Архип Кузьмич, тут Бузякин к вам. Примете?
«Бузякин! – с неприязнью подумал третий секретарь и потер ноющую поясницу. – Кто такой Бузякин? Серая личность. Его уровень – секретарь парткома на среднем заводе! А доверили заведовать отделом пропаганды и агитации обкома партии! Живи да радуйся! А он все дальше рвется! По головам, по судьбам, по живым людям – лишь бы прорваться наверх! Не понимает: с тех, кто наверху, спрос больший, а голова закружится, тогда и упасть недолго. А падать сверху – ой, как больно! Я дважды падал. Но ума и сил хватило вновь подняться. А у этого Бузякина какой ум? Только примитивная хитрость да приспособленчество… Но ему сорок четыре, а мне шестьдесят пять, и наверняка он на мое место нацелился, только виду не подает… Самое противное, что задумка его не беспочвенна, по анкете всяко подходит: молодой, старательный, занимается идеологической линией – кого еще ставить секретарем по идеологии? А фамилия какая-то идиотская, Бузякин! Разве она подходит крупному руководителю? Как печатать в газетах такую фамилию? Как диктору ее произносить? Только на фамилии в таком деле не смотрят, в крайнем случае поменяют…»
Терехов не спеша подошел к столу, сел на свое место, нажал кнопку селектора и властно бросил:
– Пусть войдет.
Большая полированная дверь чуть приоткрылась.
– Разрешите?
В кабинет проскользнул худощавый брюнет с аккуратным пробором в блестящих волосах и в обычной одежде аппаратчика: скромный гэдээровский костюм коричневого цвета, белая сорочка, узкий черный галстук-самовяз, коричневые туфли. Под мышкой он держал портфель. Летняя жара на наряд не влияла: в обкоме работали еще не получившие распространения кондиционеры, а на улице неподходящая сезону униформа безошибочно выдавала партработника или другого ответственного служащего.
– Здравия желаю, Архип Кузьмич! – по-военному приветствовал секретаря Бузякин. В обкоме была принята воинская дисциплина и формы общения, только руку к головному убору не прикладывали.
Терехов мрачно уставился на подчиненного:
– Чем от тебя так разит? И зачем волосы намазал?
Тон был грубым, вошедший несколько растерялся. Дистанция между ним и третьим секретарем была такая же, как между комбатом и командующим армией, поэтому он весь сжался, покаянно склонил блестящую голову и смиренно зачастил:
– Польский одеколон, Архип Кузьмич. А волосы – бриолином. Советским. Чтобы лучше лежали, Архип Кузьмич, только для этого. Больше ни зачем, Архип Кузьмич… Никаких посторонних целей не преследовал…
– Скромней надо быть! – недовольно сказал третий секретарь. – Ты же партийный работник, а не… Не баба! Надо соответствовать!
Бузякин вытянулся по стойке «смирно».
– Извините, Архип Кузьмич! Одеколон брату отдам, бриолин выброшу. Буду соответствовать, Архип Кузьмич!
Полная и беззаветная покорность смягчила третьего секретаря. Хотя по-другому и быть не могло.
– Что скажешь, Петр Васильевич? – тон его тоже смягчился. Подчиненный приободрился.
– Скажу, что вы, как всегда были правы, Архип Кузьмич! Только непосредственное общение с народом, глубокое изучение жизни трудящихся на местах позволяет понять советского человека. Вот мы начали такое общение и сразу же ощутили реальную отдачу, отклик труженика. Вот знаете, как при крепком искреннем дружеском рукопожатии…
Магические заклинания идеологического жреца Бузякин произносил правильно, а главное – искренне. Терехов улыбнулся.
– Теперь я вижу зрелое мышление партийного работника, – ободряюще произнес он.
– Когда идешь в народ, начинаешь говорить с простым рабочим или крестьянином, то он, простой труженик, сразу же раскрывается перед тобой, – окрыленно запел завотделом. – Я хотел доложить, Архип Кузьмич, что мы начали работать с агитбригадами. Три дня назад я был в Нижне-Гниловской. Молодежь и артисты филармонии дали концерт для казачков. А я прочел лекцию о том, как формировалась первая партячейка в их станице, как их земляки били контру. Показал фотографии героев…
Третий секретарь насторожился.
– А с чего это ты вдруг лично выехал к народу? Тебя из кабинета палкой не выгонишь! И почему вдруг именно в Гниловскую?
Бузякин зыркнул открытым и преданным взглядом.
