– Не скрою, Архип Кузьмич, в Нижне-Гниловскую поехал потому, что там партячейку создавали вы, Архип Кузьмич!
«Вот сучий потрох, – подумал Терехов. – Без мыла в жопу лезет! Но с чего вдруг он решил копаться в моем прошлом? Из подхалимажа? Или… Да нет…»
Бузякин будто прочитал мысли секретаря.
– Я совершенно случайно узнал, что вы, Архип Кузьмич, там начинали свою, так сказать, партийную карьеру. Поговорил с тружениками, вспомнил революционное время… И знаете, что оказалось, Архип Кузьмич?
– Что?
– Народ вас помнит! Когда я назвал вашу фамилию и имя, рассказал, как вы в перестрелке ликвидировали осиное гнездо белых, народ одобрительно загудел. А в перерыве к стенду с вашей фотографией и ваших соратников протолкнуться нельзя было…
Терехов встал, неспешно вдоль огромного стола под картой области и портретом Верховного Жреца Никиты Сергеевича Хрущева прошелся вначале в одну сторону, потом – в другую. Колени болели.
«Хрен тут правду от вымысла отличишь, – размышлял он. – Может, и правда – народ меня помнит. Соседи, друзья родителей, мои сверстники… А может, это он лакирует, приукрашивает… Ну, Бузякин… Хитер, стерва, ох хитер!»
– …а на следующий день дочь одного революционного казачка, вашего соратника, принесла письмо, – продолжил Бузякин и, вынув из своего портфеля листок, положил на стол. – Вот, пожалуйста, прочтите, Архип Кузьмич. Вы наверняка этого казака знаете…
Терехов схватил тетрадный лист, с трудом разбирая слова, быстро прочел и перевел дух.
– Грамотно пишет, а почерк корявый. Значит, училась в молодости, а потом пошла на тяжелую работу. Вот она, настоящая труженица! Таким мы обязаны верить!
Он перечитал письмо еще раз, уже обстоятельно, потом с облегчением откинулся на спинку кресла и негромко произнес:
– Степана Дорохова помню, он действительно нам беляков выдал. Сына его, честно сказать, подзабыл. Но был у него сын, был. И действительно в город уехал. Возможно, и там с белобандитами боролся, погиб героически… Время такое было, лихое! А как сложилась жизнь этого Степана Дорохова?
– К сожалению, подробности его житья-бытья мне не известны. Но, если вы хотите, я подниму архивы, родню опросим, соседей, выясним все, до мелочей!
– Вот этого не надо делать! – резко прервал Архип Кузьмич. – Партийный работник должен быть скромным! А секретарь обкома – скромным вдвойне, даже втройне! А ты хочешь вокруг меня целую бурю поднять! Не надо ничего, дальше я сам разберусь!
– Есть! – в очередной раз вытянулся Бузякин. – Дочка этого Дорохова еще кое-что передала…
Он снова полез в свой портфель и положил на стол потертый на сгибах добела офицерский планшет.
– Там бумаги какие-то. Я проглядел мельком – похоже, тот белогвардеец сочинительством баловался. Там, вроде, роман приключенческий…
– Разберусь! – надменно сказал Терехов. Шустрый подчиненный стал его раздражать.
– А как у тебя идет борьба с валютчиками? – неожиданно спросил третий секретарь. – В Нижне-Гниловской ты этот вопрос поднимал?
Бузякин растерялся.
– Так откуда там валютчики, Архип Кузьмич? Там не то что долларов, там рубли редко видят…
– Что-о-о-о?!
По разъяренному виду начальника Бузякин понял, что сморозил глупость. Да еще какую! Идеологическую глупость! Он помертвел.
– То есть я не то имел в виду… Совсем не то! – начал горячо оправдываться заведующий отделом. – Конечно, у жителей есть советские рубли, ведь им регулярно выплачивают заработную плату… Просто, там натуральное хозяйство и в деньгах нет надобности…
– Ты не финансист, деньги не твоя епархия! Ты идеолог! И должен пробуждать в народе ненависть к валютчикам – классовым врагам советского труженика!
– Есть, Архип Кузьмич! Буду пробуждать!
– Тогда чего ты здесь торчишь? Иди, работай!
Бузякин перевел дух: гроза миновала.
– До свидания, Архип Кузьмич!
Едва приоткрыв дверь, Бузякин в узкую щель ужом выскользнул в приемную. Этим он продемонстрировал партийную скромность и уважение к старшим. Потом проявил демократизм и благодарность, поблагодарив референта – немолодую и некрасивую Антонину Ивановну. Прошел в туалет, поставил портфель на подоконник, подошел к раковине, включил воду. Это был обкомовский туалет, выложенный чешской плиткой, с чешской же сантехникой, с дефицитной туалетной бумагой в чистых кабинках, душистым зеленым мылом в мыльнице и бесперебойно идущей горячей водой. Тщательно вымыв мылом голову, он высушил ее под электрической сушкой, которая здесь тоже была. Бриолин отмылся плохо, но это не важно – главное, демонстрация покорности и безоговорочного выполнения указаний старшего руководителя. Таким образом, Бузякин продемонстрировал партийную дисциплинированность, о чем эта старая обезьяна Терехов обязательно узнает уже сегодня.
