Лично ему известен был не один случай, когда то или иное произведение искусства оказывалось в руках наследников советских генералов, всяко ухитрявшихся оторвать, отделить нечто трофейное, сто`ящее и с оказией услать на родину, строго по домашнему адресу, и больше никуда. Так, однажды в руки его попала скульптурная работа итальянского мастера эпохи Возрождения Антонио Кановы: классицизм, белый мрамор, высота 35 см, мужская голова, резанная по ключицы. Именно так и сказал владелец, такими словами, — античная, говорит, штуковина, самая что ни на есть неподдельная. Прадед мой, большой советский генерал с геройской звездой на боевой груди, вывез когда-то из всё ещё оккупированной Германии, из музея тамошнего, отделив от общей упаковки, приготовленной для отправки в Советский Союз. Так и стояла на буфете, ждала своего часа. А дождалась его, Женю Темницкого. Он и присоветовал наследнику-владельцу за небольшой промежуток в рублях по курсу ЦБ обратиться к некоему Алабину Льву, известному своим умением отличать подлинное от фуфлового. А заодно пристраивать добрую вещь подходящему хозяину. Попутно насоветовал сказать, что голову ту сдёрнули по случаю из самой Академии Св. Луки и потом уже, спустя пару лет, вывезли из Рима, — чтобы было пуще самóй правды.
Сработало. Срослось, как говорится. Все остались довольны и при результате. Он же, Темницкий, тогда и взял этого Лёву на постоянную примету. Тем более, ежели чего, в подходящий момент вполне мог козырнуть в нужный адрес прежним знакомством, ещё с каких лет, по линии семьи.
Был, правда, момент, дело ограничивающий, если б дошло до него совсем уже конкретно. Мать, вернувшись в тот день, рыдала до ночи. Он вечером явился, ещё старшекурсником был, чуть поддатый, а она всё никак успокоиться не могла, так её случай тот расстроил. Он ещё выспрашивать, помнится, стал, что да как, да почему слёзы эти, мамочка. Она же — ни-ни, молчала, плакала, никак не поддавалась на сынов уговор. Он и не настаивал, стал ждать момента. И дождался. Подкатил к ней в хороший день, приобнял и озадачил напрямую:
— Мужчина?
Она кивнула и шмыгнула носом, собираясь вновь затеять мокрое.
— Говори, — жёстко потребовал от неё Темницкий, — мне можно, я сын. — И тут же поинтересовался, так, на всякий случай, методом от противного: — Там любовь у вас или просто?
Мать вздохнула и неопределённо помотала головой, во всех направлениях сразу, из чего он сделал вывод, что — любовь.
— Кто? — коротко поинтересовался. — Я знаю?
— Алабин, — выдавила она, — Арсений Львович. Директор наш.
— И чего? — ободрился сын, поскольку имя звучало заманчиво, хотя и с привкусом идущей от родительницы горечи.
— И — всё, — откровенно призналась мать, решившая наконец остановить досадную тайну. По крайней мере, для сына.
— Отчего так? — не слезал он.
— Нас его сын застал… — отвернулась она, — когда мы… в общем, в известные минуты… И поставил ультиматум, отцу, Арсению Львовичу. Теперь уже ни о чём официальном речь не идёт, он мне так прямо и сказал, Арсений. Готов продолжать отношения, но тайно от Лёвы. Тот не может простить ему мамы, памяти её. В этом году умерла.
«Вот мудак… — подумал он тогда про пацана того неразумного, — и чего влез, кому от этого лучше? Мать, если б не мудизм его, переехала бы к ним на набережную, а я бы уж тут как-нибудь сам управился. А там, глядишь, разобрались бы, не звери же».
