Короче, стучится к нему в номер. Тот открывает, этот заходит. И с ходу в карьер. Говорит, привет вам сердечный, Марк Захарович, от такой-то семьи из Витебска, припоминаете? Я, говорит, от наследников к вам, а сам — тёти Мирхи вашей двоюродный внучатый племянник по линии мамы её. И давай бойко так вываливать всё, что загодя вызнал, к чему подготавливался, как положено. Именами сыпал, датами, двор описал, где тот вырос, про соседей не забыл, о каких разузнал от остатков той семьи, где отоваривался. Ну и всё прочее такого же замеса. В общем, растрогал старика донельзя, до самой селезни достал воспоминаниями о нём же самом. Ну и поплыл, поплыл дедушка наш, вконец железу себе расслабил слёзную. Тут он, Пупандопало, холстину свою из-за пазухи вытягивает и перед дедушкой разворачивает. Говорит, вы уж не сочтите за труд, Марк Захарович, подпишите ваш же презент тогдашний нашей семье, сами понимаете, хочется ведь ужасно такой родственной памяти. И пальцем указывает, здесь вот, мол, подпись, а тут — и холст переворачивает — словечки, если можно, «Михаилу Натановичу от Марка Шагала с любовью». И дату, ладненько?
Ну тот — что за вопрос — делает всё как просят, без никаких. Обратно сворачивает, протягивает. Пупандопало от радости чуть не в коматозке — свершилось! Жизнь удалась! Бабе — цветы, детям — мороженое, как в известном кино! Пятится к двери, мелко кивает, прощается, слова напоследок выговаривает разновсякие. И уже в самых дверях стоял, чуть не за ручку взялся, последний поклон свой отбил трясучий. А только Шагал этот вдруг говорит ему: мол, постой-ка, дружочек, дай-ка ещё разок взгляну на прощанье на себя тогдашнего. Ну, тот снова вытягивает, разворачивает, подносит. Захарыч глядит в неё по новой, на этот раз пристальней как-то и дольше. И вдруг, не будь дурак, одним движением — р-раз! — и рвёт её пополам. И ещё каждую — снова пополам. И в угол бросает. Сам смущённо улыбается, плечами жмёт. Говорит, нет, знаешь, миленький, всё ж таки не моя она, наверно. Не узнаю я её чего-то, не припоминаю. И смотрит задумчиво так, в потолок. И слёзы добрые на халат себе катит бархатный…
Вот такая история, Евгений. — Хозяин дома улыбнулся, довольный своей повестью. И пояснил: — Это я к чему, друг ты мой любезный… Это к тому, что ничего нет проще в деле твоём, Женя. И телефончик дам, и адресок в Брюгге этом Хрюгге, уже напрямую, без посредников. Они и встретят, и поселят, и предложат всякое. И оформят честь по чести. Сертификат вручáт. Звать его Себастьян, по-французски, правда, ни бум-бум, только по-фламандски, но думаю, и по-аглицки обслужить не погребует, если заплатят. Я этих повышенно культурных сволочей чую как никого. Хоть и одет весь из себя, прям как из прошлых веков на верёвке спустился. Или, наоборот, поднялся. — И вновь призывно зашёлся от смеха.
Это была новость добрая и приятная, даже несмотря на то, что сам хозяин-толстосум оставил впечатление примитивно изготовленного холерика с пониженным содержанием калия в повышенно дурной крови.
Мечталось о деньгах. Всё было просто, всегда ведь хотел разбогатеть, хотя никому в том не признавался. Никогда. Даже мама, единственный близкий человек, не догадывалась об этой узкопрофильной конфигурации, сложившейся в голове у сына. Он всегда знал, что занимает чужое место. Что по большому счёту бездарь. Что искал того, чего уже изначально никогда бы не постиг. На что даже случайно не мог напороться в поисках верного устройства жизни. Это было чужое, всё. Лёвка хоть и негодяй, и отчасти пижон, и в делах вертун и ловкач, но там он — свой. Алабин, он оттуда, из самой серёдки. Этот Лейба Алабян — талантливая и хитрожопая сволочь, заслуживающая, однако, как ни отвратительно это признавать, своего места. Потому что понимает, что делает. Чувствует, что и как говорит. И знает, о чём пишет. И главное, в отличие от него, Женьки Темницкого, этот тип, как никто, умеет продавать. И покупать. Чтобы уже перепродать, пристроить, втюхать — как угодно. И никому при этом не обидно. Такая планида. Такая судьба. Такая карта, мать его ети!
Путь, что уже нащупывался в тот хотьковский вечер, изначально был настолько извилист и шершав, что самому плохо верилось в осуществление задуманного. Кроме того, слишком многие параметры непременно должны были быть сведены в единый, довольно жёстко устроенный и тщательно отработанный план действий, совершаемых поступательно и неспешно. Иными словами, длиннющий список безошибочно угадываемых событий с непредсказуемо отдалённым результатом. Именно для подобного устройства дел голова его подходила как нельзя лучше, пускай даже за счёт потерь гуманистического толка.
