И вновь это прозвучало крайне убедительно. Настолько, что Лёва сам себе удивился, таким своим словам, которые выскочили, казалось, без его прямого участия и столь резво, что даже не успели произвести сверку с его же личным нравственным императивом.
— Евгений его звать, — процедил сквозь зубы Гудилин. — Тоже из ваших вроде. Культуркой где-то там у вас занимается.
— Фамилия? — так же коротко спросил Алабин, хотя и понимал, что уточнение это уже не обязательно.
— Да кто ж его знает, он не представлялся. Меня с ним чмырь этот свёл, реставратор. А поначалу он меня там же у него видал, когда я ему кой-чего делать приволок, уже после тебя, не помню через сколько.
— И дальше?
— Дальше? Ну а дальше то с одним подкатывал, то с другим. А потом не знаю, чего у них там с говнописцем этим вышло, а только сказал, что если я пожгу всю его эту трихомудию, то заплатит. И намекнул, чтоб без следа было. Прямо словами не сказал, просто дал понять. Ну а чего тут непонятного? Ну мы и кончили его, заодно.
— Заплатил?
— Не кинул. Дал, сколько посулил. И всё, пропал после, больше не объявлялся.
— А с Коробьянкиной как было?
Алабин едва сдерживал себя, чтобы не выкинуть гудилинского отпрыска из машины, не дать по газам и тут же не свалить прочь из этого проклятого места, от этой убийской мрази, от всего, с чем так неожиданно и нелепо столкнула его жизнь, заведшая в этот дикий, ничем не объяснимый тупик. В начале же тупика расположилась миловидная, но излишне настырная ведьма, про которую он теперь не переставал думать, всякий раз уже сопоставляя действие и помысел со словом её, обликом и отдельно — укоризненным взглядом васильковых глаз.
— С этой? — переспросил Гудилин. — Да просто!
— Просто? — ужаснулся Лёва, чуть не разрушив тем самым образ хладнокровного вершителя судьбы. — Что значит — просто? Просто взять вот так и убить человека? Битой размозжить голову лежащей без сознания женщине, тобой придушенной и добитой твоим же уродом по кличке Серхио? Зачем, за что, почему?
— А я не желаю знать почему. Он сказал — мы сделали. Всё.
— Типа просто угодили хорошему человеку?
Бешеная ненависть, уже едва сдерживаемая, медленно поднималась от колен и далее вверх и к этой секунде уже едва-едва не достигала горла. Становилось тяжело дышать, глаза заливало мутью, где-то справа между шеей и ключицей отчаянно билась жилка, и он чувствовал каждое её болезненное и неудобное биение, каждый отток своей взбесившейся крови и каждый очередной удар в голову и по кишкам от её безудержных приливов.
— Да какое там! — равнодушно отмахнулся Алексей. — Он сказал, ничего, мол, личного, пацаны, просто нормальный договор между нами, не больше того. Ну и кассету предъявил. Я, говорит, самолично видеозапись делал. Как входили с чемоданом, как пустые обратно выходили. И как дым валить стал, сразу как ушли из того подвала, через пару минут. А снято, сказал, одним кадром, если что. — Он чертыхнулся. — Короче, компетентный дядя, грамотный. И шантаж свой так же грамотно обустроил. Сказал, не кончите тётю эту, дам материалу ход. А сделаете как надо, денег дам и запись уничтожу, при вас.
— И вы, разумеется, согласились… — Алабин произнёс это и задумчиво пожевал губами.
— Ну а куда денешься, раз он, падло, всё насквозь продумал и все концевики расставил? — И переспросил, так… для угомона совести: — Это они тоже вашим слили?
Лев Арсеньевич не ответил. Не удостоил, было уже незачем. Тот хмыкнул, поправил шарф, почесал у носа:
— Оба они суки продажные, я всегда это знал. — И зыркнул по алабинским глазам. — Так ты всё же не мент, Алабин, или как?
— Вали! — Лёва протянул руку, дёрнул крючок, распахнул пассажирскую дверцу, кивнул в сторону примороженного сугроба. — Всё, аудиенция окончена!
Тот вылез, однако дверь не закрыл. Ждал пары-тройки вариантов возможного продолжения — какое раньше обломится. Так и остался на месте. Лев Арсеньевич развернулся, прицелился на арку, что вела на выезд со двора, и, резко выдохнув, утопил педаль акселератора и рванул с места, обдав бандита ледяной крошкой из-под шипованных задних колёс.
Этим же вечером Ева Александровна снова была у него. Они даже прикидочно перестали уже обсуждать вечерние планы: события набирали обороты столь непредсказуемо и стремительно, что оба не могли и подумать о самом малом перерыве, который позволил бы им ненадолго прийти в себя или же как-то унять взятый обоими галоп, временно перейдя на рысь.
— Я немытая и непереодетая, — сообщила Ивáнова, когда он в очередной раз усадил её в пассажирское кожаное кресло.
— Знаю, — бодрым голосом отбился искусствовед, — только ванных у меня, как ты знаешь, две, и купить для тебя смену одежды мне гораздо проще, нежели возить по маршруту Москва — Товарное — Москва. — И улыбнулся. — Извини, Евушка, это никакая не заманка, это чистая правда.
— Я сто лет не включала канал «Культура»… — подала она слабый голос и шмыгнула носом.
— И что же у нас там такое незаменимое? — вяло поинтересовался он, уже выруливая на Пречистенку.
